Пламя ада - Мола Кармен - Страница 18

Крики разносились по всему дому, и я заткнул уши. Истязание рабов и их страдания длились несколько часов. Я и сам кричал, изо всех сил стараясь заглушить голоса людей, которых пытали. Возможно, один из этих переполненных болью голосов принадлежал Эрмелинде, но я трусливо заперся в комнате, оправдываясь сам перед собой: я не мог ни убежать, ни помешать им. Любой из этих людей мог запросто меня застрелить. Все, что оставалось, – слушать отчаянные крики рабов и молчать.

Тем вечером мне стало ясно, что вовсе не Меченый был главным героем истории о зубодере. Именно с нее мой друг начал свой ужасный путь, свое превращение в демона, если только не был им с рождения. Он постарался вовлечь в это и друзей. Меня он одарил богатством, двух других – прекрасным положением и будущим, о котором они прежде не смели и мечтать. Но взамен сделал нас своими соучастниками.

«Что может дать тебе больше могущества, чем возможность отнять чью-то жизнь?» – говорил он, когда мы были детьми. Потом прибавил к сказанному обещание невероятного удовольствия. Сеть была расставлена, и я попался.

На рассвете крики стихли. В тишине дома был слышен только лай разъяренной собаки. Она лаяла до тех пор, пока не выдохлась. Я почти видел, как мой друг превратился в это животное, с пеной на губах и стоящим членом после своего пиршества.

Я не решался выйти из своей комнаты, пока под конец дня ко мне не заглянула служанка. Она сообщила, что сеньор решил вернуться в Гавану, и я стал собирать вещи. У ворот уже ждали несколько лошадей. Он улыбнулся мне и выразил сожаление, что приходится уезжать так скоро: некоторые дела требовали его присутствия в городе. Он ни словом не обмолвился о кошмаре, случившемся прошлым вечером.

Когда мы выезжали с территории завода, я оглянулся, и мне показалось, что я вижу во дворе Эрмелинду. Возможно, это была попытка хоть как-то успокоить свою совесть, заглушить чувство вины за проявленную трусость.

Но это не помогло: чувство вины продолжало расти во мне, словно ядовитое растение.

– Счастливого Рождества!

Леонор не знала, сколько раз уже произнесла эти слова. Кандидо был полон решимости познакомить ее с каждым гостем на званом вечере у губернатора, и она в белом платье из органзы, точно заколдованная, вынуждена была улыбаться и переходить от богатого плантатора к жене маркиза, от графа Лусены к Хулиану Зулуэте, самому крупному плантатору на острове, а затем и к губернатору, Хоакину дель Мансано. Новые имена мгновенно забывались или смешивались с другими. Лица тоже вскоре слились в калейдоскопе, принадлежа одновременно всем и никому. Леонор уже поняла, что это была прекрасная возможность заявить о себе в высшем свете Гаваны, яркого города, где органично сосуществовали гармония и хаос.

– Будем надеяться, что следующий, 1867 год будет лучше этого!

Кандидо не стал возражать Грегорио Коллантесу – он дождался, пока тот отойдет, и прошептал Леонор на ухо:

– Коллантес – видный человек в Мемфисе, но до сих пор не может признать, что Юг проиграл войну. В Соединенных Штатах больше не будет рабства, и ему не удастся вернуть свои плантации. Придется ему привыкнуть к жизни на Кубе.

Леонор оглянулась и заметила, что потный, пыхтящий сигарой Коллантес не сводит с нее глаз. Было что-то непристойное в его взгляде: казалось, он мысленно раздевает ее. Он провел языком по губам, и Леонор увидела, что у него битая губа: раньше она не замечала ее под густыми усами.

– Ты не станешь возражать, если я ненадолго оставлю тебя в компании наших друзей? Мне нужно поговорить с Лойнасом. Видишь ли, иногда даже в Рождество приходится обсуждать дела с адвокатом.

Кандидо оставил Леонор с Арсенио Боадой, Энрике Олосагой и его женой Терезой, попутчиками в их морском путешествии и свидетелями на свадьбе. Леонор было трудно следить за разговором. Она еще не привыкла к жаре и влажности Гаваны и понимала, что не сможет долго простоять на ногах. Когда Кандидо отошел, она почувствовала себя потерпевшей кораблекрушение и выброшенной на незнакомый берег. Вскоре Боада заметил ее слабость, проводил к столу и предложил что-нибудь съесть. К счастью, во дворце губернатора не подавали жареные бананы и рис с фасолью, которые стали основными блюдами в меню Леонор. Стол был заставлен куропатками, свининой, бутылками шампанского и всевозможными деликатесами, привезенными из Европы.

– Вас уже представили Пильдайну? – спросил Боада. – Мне казалось, я видел, как он ковыряется в куропатке. Актеры как бродячие кошки: никогда не забывают о голоде, который им пришлось пережить в ранние годы.

Из всех людей, которых Леонор встретила с тех пор, как покинула Мадрид, Боада был единственным, с кем она чувствовала себя спокойно. Леонор убеждала себя, что ее расположение к нему никак не связано с его привлекательностью, добродушием, галантными манерами и ванильным ароматом одеколона. Ей нравились его элегантность и осанка, но именно взгляд Боады на мир – слегка пренебрежительный, веселый, не заостряющий внимания на проблемах, – сближал их. После дней, проведенных вместе на корабле, плантатор навещал ее в доме на улице Беласкоайн – в особняке, где поселилась Леонор.

Боада был рядом, когда Кандидо, словно ценный подарок, вручил Леонор текст пьесы «Королева-рабыня». «Она идеально подходит для твоего дебюта в Гаване», – сказал ей супруг. И тут же начал восхвалять автора, Аквилино Пардиньяса, лучшего писателя на острове, а также ее будущего партнера по сцене, гениального Пабло Пильдайна, чьего имени на афише будет достаточно, чтобы в театре «Виллануэва» был аншлаг. Растерянная Леонор не могла в полной мере разделить энтузиазм Кандидо, который уже мечтал о хвалебных рецензиях, что появятся в газетах, как только критики увидят на сцене привезенную им из Испании драгоценность. У Боады была удивительная способность угадывать настроение Леонор, и он заступился за нее, дав Кандидо понять, что ей нужно время, чтобы привыкнуть ко всему новому, что произошло в ее жизни: к переезду на Кубу, замужеству, возможности исполнить главную роль…

Плантатор убедил Кандидо поумерить свой пыл. «Ты права, спешить некуда», – сказал он, обращаясь к Леонор, и эта фраза определила ее жизнь на острове не только в профессиональном, но и в личном плане. Они спали в разных комнатах, и Кандидо после первой брачной ночи на корабле больше не требовал от нее выполнения супружеского долга. Однако Леонор ни на секунду не забывала, на что он был способен. Их брак был официально зарегистрирован в Гаване, и она стала собственностью мужа, как сахарные заводы или театр «Виллануэва».

Однако Кандидо отступил. Предупредительный и внимательный, он снова стал тем влюбленным, который галантно целовал ее у выхода из театра, перед прогулкой по вечернему Мадриду в компании Ардериуса и Пили. Леонор опасалась, что однажды чаша его терпения переполнится, но другой вариант развития событий – где она его чудесным образом полюбит – казался ей невозможным.

Ей пришлось смириться с тем, что она превратилась в призрак, стала собственным бесцветным отражением, бродящим по улицам Гаваны. Дни проносились мимо, жизнь оставалась где-то там, за оградой, окружавшей сад и дом, и была ей неинтересна. Рабыни, прислуживавшие испанцам, экипажи, чернокожие дворецкие в красных ливреях с золотыми галунами и в высоких сапогах… Веселые мелодии улиц Обиспо и О'Рейли, где находились дорогие ателье; приглушенные голоса, звучавшие в кондитерских и кафе на респектабельной аллее Изабеллы II… Шум рынков, сотканный из громких разговоров чернокожих продавцов и покупателей… Все это доносилось до Леонор словно издалека, будто она была погребена под землей и внешний мир достигал ее лишь едва ощутимыми вибрациями, и чувствовала она лишь холод сырой земли.

– Дата начала репетиций уже назначена? – вопрос Боады вернул Леонор во дворец губернатора, вдаль от которого так упорно уносили ее мысли.

– Да, как только закончатся праздники. С нетерпением жду встречи с автором. Кандидо говорит, в Испании нет писателя, равного Аквилино Пардиньясу.