Пламя ада - Мола Кармен - Страница 16

Леонор слушала Кандидо в уединении каюты. Сквозь иллюминатор доносился шум Атлантического океана, а она мечтала найти в словах мужа что-то особенное, что заставило бы ее посмотреть на него другими глазами. Однако этого не произошло.

Кандидо старался быть осторожным. Он погасил свет, чтобы Леонор чувствовала себя комфортнее, и медленно раздел ее. Она изо всех сил старалась покинуть свое тело – как выражаются медиумы, – позволить мужу касаться ее кожи, но не души. Пережить брачную ночь как представление в театре. Сначала Леонор думала, что справится. Кандидо ласкал ее грудь и покрывал поцелуями шею, а она была словно не здесь и не замечала склонившегося над ней старого жилистого тела. Представляя, что все происходит понарошку, Леонор чувствовала себя в безопасности, но театральная магия внезапно развеялась.

Словно при вспышке молнии, Леонор увидела Кандидо на себе, проникающего в нее, его прозрачные глаза, его влажную, блестящую кожу. Он удерживал ее за бедра, неистово толкаясь, а его рот раскрылся в хриплом, животном стоне.

Никакие фантазии не могли освободить Леонор оттуда, куда привела ее судьба.

Счастье, которое я испытывал в 1861–1862 годах, оказалось обманчивым. То время запечатлено на череде фотографий, на которых я беззаботно улыбаюсь, сидя в кафе или танцуя на фестивале хабанеры на площади Пласа-де-Армас. Сейчас мне очевидно присутствие демона, неустанно меня сопровождавшего, – на заднем плане каждого фотопортрета, на всех пирушках.

Мой друг – как ни больно мне его так называть – и бывший товарищ по детским проделкам в Мадриде не сразу стал моим постоянным спутником. Прошли недели с той странной ночи в портовой таверне, когда он рассказал мне о Меченом и о том, как тот замучил зубодера до смерти.

В следующий раз мы встретились на званом ужине у одного богатого плантатора. Мой друг вежливо поздоровался, но весь вечер держался на расстоянии. Я помнил условия нашего общения: общее прошлое, несчастное и преступное, должно оставаться в тайне, поэтому на людях нам не стоит демонстрировать свою дружбу.

Мы встречались без свидетелей: по вечерам в грязных тавернах или на рассвете у меня дома. Разговоры неизменно велись за бутылкой рома. Мы говорили о Кубе и ее обычаях, я делился с ним своими мыслями о будущем, а он постепенно переводил разговор на тему, которая, как я позже понял, стала его навязчивой идеей.

– Что доставило тебе самое большое удовольствие в жизни? Я сейчас не о бокале прекрасного шампанского или вкусной еде, и даже не о наслаждении, которое могут доставить женщины. Я о том моменте, когда эмоции перехлестывают через край, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Когда хочется плакать и смеяться одновременно.

Я был от природы сдержанным и испытывал неловкость при обсуждении столь интимных моментов. Не называя конкретных имен или событий, я ответил: единственное, что близко его описанию, – это любовь. Взрыв эмоций, способный вызвать эйфорию, а потом швырнуть в бездну тоски. Любовь меняет реальность, делает ее ярче и прекраснее.

– Ох уж это великое опьянение любовью! – засмеялся он. – Поверь, есть и другие способы достичь таких эмоций… То, что мы можем испытывать, не идет ни в какое сравнение с любовью.

О каких именно способах шла речь, мой друг не говорил. Он молчал, как ребенок, хранящий секрет, который кажется ему великим, и лишь подначивал меня, чтобы я продолжил описывать свои чувства. В такие моменты я будто становился путешественником, рассказывающим о чудесах, которые повидал в дальних странствиях.

«Ты узнаешь, когда будешь готов», – отвечал он, если я начинал настаивать, чтобы он объяснился.

В то время жизнь казалась мне необычайно простой. Мои успехи на острове, поначалу весьма скромные, становились все более заметными: дела, за которые я брался, шли гладко; вопросы, требующие решения со стороны властей, мгновенно улаживались, будто при моем приближении расступились бы даже воды Мертвого моря. Я быстро разбогател, переехал в новый дом, похожий на дворец, и обзавелся большим количеством рабов.

Мне не хотелось этого признавать, но в глубине души я понимал: за всеми моими успехами стоял он.

Это произошло во время антракта в театре «Такон». Как и в другие вечера, разговор вращался вокруг самой обсуждаемой в Гаване темы: обсуждали роль, которую генерал Прим сыграл в событиях в Мексике, и его противостояние с губернатором Кубы генерал-капитаном Серрано.

Прим действовал решительно, и многие считали его героем. Однако некоторые, особенно Серрано, находили его слишком амбициозным.

– Время покажет, что генерал Прим не ошибся. Как он сам сказал: «Монарх, взошедший на престол при поддержке иностранных штыков, не удержится на нем, когда этих подпорок не станет», – пробормотал мой друг, когда антракт закончился и мы пробирались к нашим местам. Он предпочитал не высказываться о сложившейся ситуации публично, хотя иногда делился со мной мыслями по этому поводу.

– Это правда, что ты с ним виделся?

Об этом поговаривали в салонах Гаваны, и мне было любопытно, правдивы ли эти слухи. Но мой друг лишь улыбнулся и сказал:

– На следующей неделе я собираюсь посетить свой первый сахарный завод на Кубе. Буду рад, если ты поедешь со мной. Очень хочу познакомить тебя с «Санта Каталиной де Баракоа». Думаю, ты готов.

В тот вечер я уже не мог думать о спектакле. Из множества тайн, так и не раскрытых за время нашей дружбы, самым интригующим было то, что мой друг никогда не рассказывал, как добился своего положения. Именно поэтому мне так хотелось увидеть его кофейную плантацию на востоке острова, о которой он упоминал лишь вскользь, и сахарный завод, почти не приносивший дохода. Я думал об этом весь вечер в театре и все дни, остававшиеся до нашего отъезда.

Тогда я еще не знал легенды о корабле-призраке, появившемся в бухте Кочинос, и был далек от того, чтобы связать ее с «Санта Каталиной де Баракоа», сахарным заводом моего друга. Тем не менее меня охватило мрачное предчувствие, какое бывает иногда перед болезнью.

Я не знал, что на самом деле уже давно был болен.

Восточной части Кубы можно было достичь только на корабле. Сеть железных дорог острова, несмотря на то что значительно расширилась, не простиралась дальше Матансаса, города на северном побережье Кубы. На пароходе мы добрались до небольшого, но живописного городка Баракоа. Это был старейший из построенных испанцами городов, у подножия величественной горы Эль-Юнке.

Не буду описывать наш путь и сколько дней ушло на то, чтобы добраться до сахарного завода. Не укажу и место, где находятся эти врата в ад, чтобы никто больше не побывал там. Я был бы счастлив, окажись оно вымышленным, как мифическая Атлантида.

Слушая пение птиц самых невероятных расцветок, мы проезжали мимо пейзажей, от которых захватывало дух. Нас окружали джунгли, реки, водопады. Иногда я видел огромных рептилий, напоминавших о богах, которым поклонялись африканцы. А прекрасные цветы, растущие вокруг, будто указывали дорогу к первозданному раю – месту, где властвует природа и которое человек еще не успел испортить.

– Здесь, дорогой друг, нет иных обязанностей, кроме как предаваться удовольствиям, – проговорил мой спутник, когда сквозь густую растительность показались ворота, которые вели на территорию сахарного завода. Я увидел вырезанную на доске надпись: «Санта Каталина де Баракоа».

Я и представить не мог столько роскоши в этом оазисе цивилизации, раскинувшемся посреди джунглей. Пока мы ехали по территории сахарного завода, меня не покидало ощущение, что все это мираж. Впереди возвышался огромный дом с белыми мраморными колоннами. Неподалеку от него были конюшни, где рабы расчесывали гривы и хвосты чистокровным лошадям. На кофейной плантации в нескольких сотнях метров отсюда можно было разглядеть силуэты рабочих. Мы спешились, и он повел меня внутрь дома. Я с восторгом смотрел на мебель из ценных пород дерева. Мой друг рассказал мне, что некоторые предметы были изготовлены итальянскими и французскими мастерами и привезены из Европы. Как и столовые приборы, простыни – и даже картины, висевшие вдоль лестницы, по которой мы поднялись в мою комнату.