Искра прошлого (СИ) - Закалюжная Людмила - Страница 19

Распорядитель объявил смену фигуры. «Змейка». Пары, не размыкая рук, начали виться как в причудливом лабиринте. Алиса Горская и Максим Воронцов оказались в самом его центре, в тесном клубке из тел и смеха. Мир сузился до пространства между ними. Он чувствовал ее дыхание, слышал тихий шелест ее платья.

— А если бы был выбор? — не унимался князь, притягивая ее чуть ближе на повороте, чтобы их не разъединили. — Кем бы вы были? Где бы вы были?

Алиса подняла на него глаза. И князь увидел в них такую бездну одиночества и усталости, что у него перехватило дыхание.

— Далеко отсюда, — прошептала девушка, и ее голос дрогнул. — Очень далеко.

Новая фигура — «выбор дам». Кавалеры по очереди подходили к дамам, те протягивали им цветок. Максим, не отрывая от Алисы взгляда, прошел мимо всех, кто пытался привлечь его внимание. Князь остановился перед ней. Девушка медленно, почти нехотя, протянула ему белую розу из своего букета. Их пальцы соприкоснулись. Через перчатки. Тепло ее кожи… Котильон близился к концу. Финальная фигура — общий круг, стремительный бег, когда мир превращается в карусель. Максим держал ее руку, чувствуя легкую дрожь в ее пальцах. Алиса не смотрела на него, ее лицо было обращено к несущимся мимо огням люстр, и ему показалось, что в ее глазах блеснули слезы. Или это был лишь отсвет хрусталя?

Музыка смолкла. Гости, запыхавшиеся, смеющиеся, аплодировали оркестру. Князь отпустил ее руку. Теперь они стояли друг напротив друга, как два фехтовальщика после изнурительного поединка, в котором не оказалось победителя.

— Благодарю вас, князь, — ее голос снова был ровным и холодным.

Максим сам не понял, что двигало им — предупредить или защитить — когда произнес:

— Ваш отец с головой погрузился в новые исследования. Это очень смелые… и очень опасные увлечения. — он не знал, поймет ли она.

Но когда по лицу Алисы пробежала тень — мгновенная, но безошибочно узнаваемая для его следовательского глаза, — Максим понял: она знала или догадывалась. Но насколько глубоко? Вместо ответа ее губы растянулись в натянутую, беззаботную улыбку, столь же фальшивую, как позолота на дешевой безделушке.

— Вы так хорошо осведомлены об увлечениях моего отца, ваше сиятельство. Неужели теперь следователи интересуются простыми мастерами? — в ее голосе прозвучала язвительность, но за ней Максим слышал настороженность.

Уголок его губ дрогнул, но улыбки не вышло.

— Посоветуйте отцу быть осмотрительнее. Ради его же блага.

Он вложил в последние слова неподдельную, осторожную тревогу, сыграв на той самой грани, где угроза начинает походить на предупреждение. И увидел, как Алиса на мгновение растерялась. Ее защита дала трещину. «Она не понимает, думает, что это игра».

Их взгляды скрестились — ее, полный затаенной боли и яростного недоверия, и его, холодный, но лишенный той жестокости, что она, судя по всему, ожидала увидеть. В этом молчаливом поединке пронесся целый вихрь невысказанных вопросов, и Воронцов с удивлением поймал себя на мысли, что хочет на них ответить.

— Благодарю за совет, князь, — наконец тихо произнесла она. — Я обязательно передам. Но мой отец — человек принципов. Его нелегко убедить оставить то, во что он верит.

Алиса сделала реверанс и, не дожидаясь его ответа, повернулась и торопливо ушла. Максим смотрел в ту сторону, где исчезла ее стройная фигура, и понимал одно: игра будет намного сложнее, чем он предполагал.

В кармане его фрака лежала белоснежная роза. И князь знал, что не выбросит ее. Как не выбросит из головы образ самой загадочной барышни, которую он когда-либо встречал.

Парашу трясло с невиданной силой. Не от холодного октябрьского ветра, а от взгляда «молочника». Жесткого. Раздраженного. Его глаза, темные и пронзительные, будто впивались в душу девушки.

— Ну, — процедил мужчина сквозь зубы и, прежде чем она успела что-то вымолвить, его рука, шершавая и сильная, вцепилась ей в запястье. Боль, острая и неожиданная, заставила Парашу ахнуть. Он прижал ее к холодной стене у черного входа, и бутылка молока болезненно уперлась ей в ребра.

— Я не знаю… ничего странного не происходит, — попыталась вырваться Параша, но его хватка была железной. Ее лицо, бледное и испуганное, покрылось мелкими бисеринками пота. Она ужасно боялась за Ванечку, за Горских. Что ей делать, она так и не решила.

— О чем говорили? Ну? — мужчина с силой нажал бутылкой, и Параша скривилась от боли. На глаза навернулись слезы. Не от физического страдания, а от ужаса, который сжимал ее горло. Ее сердце билось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. — Иначе пацаненку придет… — «молочник» многозначительно замолчал, и в воздухе повисла тяжелая, гнетущая тишина. — Можешь забыть про него навсегда.

Страх за брата оказался сильнее чувства долга. Параша ощутила, как земля уходит из-под ног, а мир вокруг словно замирает в ожидании худшего. Она выдала то, что слышала: безобидные слова, которые не должны были навредить хозяевам.

— Они вернулись поздно с бала… И барышня, прежде чем отправиться спать, сказала: «Папенька, ты обещал свозить меня в усадьбу», — служанка говорила осипшим от волнения голосом.

— Еще что? — «молочник» сильнее сдвинул черные кустистые брови, и его лицо стало еще более грозным и пугающим.

— И велела утром разбудить ее, чтобы позавтракать с хозяином, — выдохнула Параша, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Разве в этом есть что-то странное? — усмехнулся мужчина.

— Так ведь… с бала же… обычно раньше обеда барышня не вставала, а тут вместе с Арсением Петровичем в мастерскую собралась, — выдала служанка. «Ничего такого я не рассказала, — успокаивала себя девушка. —Я же промолчала про странное поведение Алисы Арсеньевны и про кулон… молчу».

— До завтра, — произнес повеселевший «молочник». Его лицо вдруг смягчилось, в глазах появился лукавый блеск. Мужчина отпустил бутылку и, резко развернувшись, двинулся прочь, оставив после себя лишь шорох шагов и запах табака.

Служанка же прижала к себе тяжелую емкость и, когда «молочник» исчез из поля зрения, вошла в дом. Дрожь все еще не отпускала ее. «Как дожить до выходного, чтобы к Ванечке съездить?» — думала она, стараясь унять внутреннюю тревогу.

— Параша, там тебя Дарья заждалась. Ты что тут застыла? — голос Михаила, резкий и нетерпеливый, раздался откуда-то из глубины дома. Параша вздрогнула, словно от удара, и чуть бутылку не выронила.

— Да иду, я иду, — и поспешила на кухню, не заметив, каким задумчивым взглядом ее проводил Михаил. Как и не слышала егослов:

— Молочник сменился?

Крепыш вернулся к повозке и поехал дальше развозить бутыли с молоком. Он был простым солдатом в армии Нюхача и знал только то, что было нужно для его задачи: добывать информацию через служанку. До мыслей главаря ему не было дела. Вера Крепыша была проста: у каждого своя роль. Вот у него была такая — выполнять приказы, чтобы не разгневать Творца. А у девчонки с братом — своя, и он не смел ее оспаривать. Иногда он думал, что, может, и мальчишку ждет такая же судьба — стать орудием воли Творца, как стал им он сам, сирота, подобранный когда-то у ворот храма.

Он слышал, как Лохматый и Нюхач обсуждали идею забрать пацана из приюта и переправить к настоятелю.

— Смышленый, а немного подучим — и полезным станет, — предложил Лохматый, нервно постукивая по подлокотнику кресла. В камине горел огонь, и его жар распространялся по небольшой съемной комнатке. Самой жаркой в доме, поэтому здесь расположился их главный — Нюхач.

— Девчонка панику может поднять, — возразил главарь. Он, когда о чем-то задумывался, всегда потирал кончик своего длинного носа.

— Или наоборот, станет еще послушнее, — усмехнулся Лохматый. Его Крепыш не любил. Слишком хитрый и наглый, такой плевать хотел на кодекс Феникса. Но Нюхач держал Лохматого при себе, и Крепыш не понимал почему. — Забитое существо, даже вякнуть побоится. — Он сделал паузу и кивнул в сторону Крепыша. Тот сразу напрягся, не любил он быть в центре внимания.