Искра прошлого (СИ) - Закалюжная Людмила - Страница 18

В воздухе повисла едва заметная пауза, наполненная невысказанным намеком. Я смотрела на Лизу, чувствуя, как внутри закипает раздражение, но старалась сохранить внешнее спокойствие.

— Внимание князя, безусловно, лестно, — отрезала я, глядя прямо на нее. — Но я здесь как дочь Арсения Горского. И мне кажется, его изобретения — куда более интересная тема для разговора, чем светские сплетни.

Мои слова прозвучали как резкий удар хлыста. Лиза отшатнулась, словно от пощечины. Ее тонкий рот искривился, на щеках вспыхнул румянец гнева.

— Я и не знала, что имею честь говорить с… мастером в юбке, — прошипела она и, фыркнув, резко развернулась и удалилась, шурша пышным нарядом и оставляя после себя едва уловимый аромат дорогих духов.

В прошлый раз я действительно гордилась, что князь Воронцов танцевал со мной, и мне льстила зависть подруг. Я представляла себя в центре внимания, купающейся в лучах славы и восхищения. Сейчас же, вспоминая свои прежние чувства, я ощущала лишь досаду, когда предполагала, какие разговоры ведутся за моей спиной.

И тут мой взгляд невольно нашел Воронцова. Он стоял у высокого окна с Чернышовым в кругу нескольких барышень. Они о чем-то весело разговаривали, было заметно, какими восторженными взглядами девушки встречали слова молодых людей.

Музыка возвестила о начале мазурки. Это был наш танец. Я внутренне подобралась, словно готовясь к бою. Воронцов тут же повернулся. Его пристальный взгляд сразу нашел меня, словно он все это время наблюдал за мной и знал, где я нахожусь. Князь направился в мою сторону, каждое его движение дышало силой и достоинством. Я выпрямилась, старательно надевая маску ледяного спокойствия, хотя внутри бушевала буря чувств: волнение, ненависть, страх, трепет.

Максим подошел ко мне с той же неспешной, хищной грацией. Его зеленые глаза в свете хрустальных люстр казались бездонными, как лесные озера, таящие в глубине неведомую опасность.

— Алиса Арсеньевна, — его низкий голос волновал, но я-то знала, что в нем может звенеть и сталь, холодная и беспощадная. — Наш выход.

Воронцов протянул руку. Моя ладонь в перчатке легла на его, широкую с длинными пальцами, и сквозь тонкую лайку я почувствовала тепло его кожи.

Мы вышли в центр паркета. Музыка зазвучала громче, ритмичнее, призывнее. Первый шаг, скольжение, реверанс. Его рука на моей талии была твердой и уверенной, ведя меня с такой легкостью, будто я была пушинкой. Но в этой легкости была железная хватка. Воронцов смотрел на меня не отрываясь, а я позволяла своему взгляду скользить мимо, по лицам гостей, по портретам на стенах, куда угодно, только бы не встречаться с этими бездонными глазами.

— Вы избегаете моего взгляда, — произнес он, выполняя сложное па и возвращая меня в исходную позицию. Его губы тронула едва заметная улыбка. — Или это новая форма кокетства? Ледяная барышня, которая обжигает холодом.

— Я просто следую музыке, князь, — ответила я, голос мой прозвучал ровно. — А кокетство — удел тех, кто ищет легких побед.

Он закружил меня в стремительном вращении. Мир спутался в калейдоскопе лиц, огней, бликов. Только его рука была точкой опоры, якорем в этом вихре. И я ненавидела себя за то, что мое тело помнило этот танец, помнило его ведущую руку и подчинялось ей с предательской легкостью.

— А что вы ищете, Алиса Арсеньевна? — он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала легкое дуновение его дыхания на щеке. — На ваших губах улыбка, а в глазах… ненависть. Чем я заслужил эту честь?

Тем, что предал. Тем, что отрекся. Тем, что подписал мой смертный приговор. В груди все сжалось. Перед глазами поплыли багровые пятна, зазвенело в ушах. Я увидела не бальный зал, а зал суда, непроницаемое лицо прокурора Воронцова и его губы, произносящие: «Сжечь».

Музыка требовала нового сближения. Максим притянул меня, и на мгновение наши тела почти соприкоснулись.

— Может, ненависть — это просто обратная сторона интереса? — продолжал Воронцов свои опасные расспросы. — Или страха? Вы боитесь меня, Алиса Арсеньевна?

Этот вопрос вывел меня из оцепенения. Нет!

— Я боюсь только огня, ваше сиятельство, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. Впервые за этот танец. И увидела, как его зрачки чуть расширились от неожиданности. — Огня, что пожирает все дотла, не оставляя ни надежды, ни прощения.

На лице Максима промелькнула тень неподдельного изумления. Конечно, он не понял моих слов… В этот миг музыка взмыла к кульминации. Воронцов, не отрывая от меня взгляда, сделал первый шаг, а я, подхваченная ритмом, и забыв обо всем — о ненависти, о прошлом, о будущем, — совершила ответное движение. Легкий, стремительный бег по кругу, шелест шелка, грация, отточенная за три года отчаяния. Я была не купеческой дочкой, я была тенью, духом, воплощенной страстью и болью.

Мы замерли в финальной позе: его рука поддерживала мою спину, я почти лежала в объятиях Воронцова, запрокинув голову, глядя в его пораженное лицо. Дыхание сбилось, грудь вздымалась, в глазах Максима светился неподдельный интерес.

— Кто вы? — тихо, так, чтобы слышала только я, прошептал он. — Кто скрывается за этой маской?

Музыка мазурки отзвучала последним, торжествующим аккордом. Я отступила на шаг, разрывая контакт, с отчаянием вцепившись в маску светской учтивости, под которой клокотала буря. Внутри меня шла борьба: память тела помнила танец, а душа — предательство. Мазурка закончилась. Вышло не так, как я планировала: вместо рассчитанного флирта получилась вспышка подлинной, жгучей страсти и боли. Но, кажется, это произвело на него даже большее впечатление. Потому что в глазах Максима в тот миг я не увидела лжи. И это было страшнее всего.

Словно насмешка, веселая и беззаботная. После напряженного поединка вальса и страстной битвы мазурки — эта игривая, почти детская забава, котильон Бальный зал, уставший от церемоний, наконец вздохнул свободнее. Гости смеялись, обменивались шутками, готовясь к финальному акту вечера — долгой, причудливой цепи танца-игры.

Максим наблюдал за Алисой с другого конца зала. Она стояла в кругу молодых девиц, улыбалась, кивала, но ее улыбка была как маска, вырезанная изо льда. Он видел, как она за секунду до этого, оставшись на мгновение одна, позволила усталости и какой-то невыразимой тоске тронуть ее черты. А потом — щелк, и снова безупречная кукла.

«Кто ты?» — вопрос, который жег его изнутри с той самой мазурки. Князь перебрал все варианты: расчетливая кокетка, обиженная чем-то особа, просто странная девушка. Ничего не сходилось. В ее глазах была глубина, где тонули его привычные представления о женщинах. И этот холод… Он был не напускной, не игривый. Он был изнутри, будто ее душу выморозили в самый лютый зимний день.

Распорядитель бала объявил начало котильона. Первая фигура — «ручеек». Пары выстроились в две шеренги, образовав живой коридор. Максим, не раздумывая, направился к Алисе. Она увидела, как он приближается, и в ее глазах, таких бездонно-голубых, мелькнуло что-то острое, почти паническое. Она сделала шаг назад, будто ища спасения, но было поздно. Максим уже был рядом, его рука снова нашла ее талию.

Музыка заиграла легкую, игривую мелодию.

— Судьба, Алиса Арсеньевна, — тихо произнес он, начиная движение. — Кажется, она настойчиво сводит нас сегодня.

— Или чья-то воля, князь, — парировала она, глядя куда-то ему в плечо.

Они скользили между двумя стенами гостей. Везде царили смех и веселье, а между ними висела незримая стена напряжения. Максим вел ее уверенно, но теперь его прикосновения были иными — не властными, а изучающими. Он чувствовал под тонкой тканью платья каждый мускул, каждое микроскопическое движение. Она была гибкой, но неподатливой. Как стальная пружина, обернутая в бархат.

— Вы ненавидите эти балы, — констатировал он, не задавая вопроса. — Вы ненавидите всю эту мишуру. Зачем тогда здесь?

— Разве у дочери Арсения Горского есть выбор? — в ее голосе прозвучала горечь, столь искренняя, что он на мгновение опешил. — Мы все играем свои роли, ваше сиятельство. Вы — благосклонного аристократа. Я — счастливую барышню.