Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 13

Старик развернул его, и его лицо, сиявшее от гордости всего минуту назад, мгновенно посерело и словно обвисло, как промокший пергамент. Он молча, с тяжелым вздохом, передал бумагу мне.

Цифры на ней заплясали перед глазами, сливаясь в один устрашающий узор. Они были чудовищными, нереальными. Минимум половина моих скромных, с таким трудом спасенных от жадного Джардара сбережений, все, что я сумела припрятать и вывезти из драконьего логова, легко съедалось этим одним списком. А ведь это была только еда на пару недель.

А еще нужны инструменты, гвозди, стекла для окон, смола, лекарства. Много всего. Но положенная мне «горькая выплата» еще не поступила на банковский счет — бывший муженек и не думал торопиться. Что же делать, как обеспечить работников необходимым? Как сдержать данное им слово? Голова пошла кругом.

— Гораций, — тихо прошептала, чувствуя, как по спине бегут противные, злорадствующие мурашки. — Этого… этого не хватит на месяц. Даже на еду.

Он тяжело, как будто на его плечи снова взгромоздилась вся тяжесть разорения, кивнул, и его верные, умные глаза отражали ту же горькую, беспощадную правду.

— Знаю, миледи, знаю. Цены взлетели… а у нас…

Радость, такая яркая и хрупкая, лопнула, как мыльный пузырь, столкнувшись с суровой стеной реальности. Я смотрела на оживший, наполненный шумом двор, на смеющихся, играющих с котятами детей, на усталые, но воодушевленные лица людей, которые поверили мне. И осознавала страшную вещь: я могу накормить их надеждой, но этого недостаточно, чтобы наполнить желудки. А без этого все наше прекрасное, общее начинание рухнет в одночасье, так и не успев по-настоящему начаться.

Сжавшись, сунула руку в карман. Там лежала одна-единственная безделушка, уцелевшая чудом — маленькая брошь в виде феникса, раскинувшего крылья, подаренная отцом на шестнадцатилетие. Последняя ценность, не ушедная в бездонное нутро дракона. Я сжала ее в кулаке так, что золото впилось в ладонь. Она была теплой от тела. Недолговечным топливом для нашей скромной, хрупкой мечты.

«Нет, — сказала себе упрямо, глядя на взъерошенный затылок Аленки и сосредоточенное личико Кира, строящего замок из досок. — Я не сдамся. Придумаю что-нибудь. Обязательно придумаю».

Но пока что от этой мысли на душе было так же горько и пусто, как от едкого дыма наших костров, в которых сгорало отслужившее свое прошлое, а будущее все еще было окутано густым, непроглядным туманом неизвестности.

Если днем поместье напоминало разворошенный муравейник, то ночью оно превращалось в царство теней, скрипящих половиц и протяжно вздыхающих, безобидных призраков. Но даже эти призраки, похоже, устали от дневной суеты и притихли, убаюканные мерным разноголосым храпом двадцати с лишним человек, расположившихся на ночлег в наименее развалившихся комнатах.

Я лежала на узкой походной кровати в бывшем кабинете отца, слушая этот странный, но удивительно умиротворяющий хор — от басистого посвистывания Горация за стеной до тоненького, по-детски беззащитного сопения Кира, что свернулся калачиком рядом, будто маленький ежик.

День был насыщенным не только трудом, но и сложной детской дипломатией. После работ Кир и Аленка, как два мудрых полководца, заключили официальное перемирие с местной ребятней. Переговоры, по словам брата, проходили под старым дубом и включали в себя демонстрацию ловкости (Аленка забралась на самую высокую ветку), проверку на смелость (Кир, бледнея, потрогал живую и очень недовольную таким панибратством огромную жабу) и обмен стратегическими запасами (сушеные яблоки и карамельки Кира на три замысловатых камешка, подобранных Ванькой — «зуб даю, волшебные!»).

К вечеру они уже были неразлучны и, как стая прожорливых воробьев, опустошили котел с картофельной похлебкой, громко и счастливо, взахлеб обсуждая, как завтра, вооружившись фонарем и палками, будут «штурмовать» чердак главной башни, где, по слухам, завелось привидение с серебряной треуголкой.

Я улыбалась, глядя на них, и это теплое чувство хоть ненадолго, но все же отгоняло гнетущие мысли… Кажется, дружба, скрепленная общим врагом в лице жгучей крапивы и общего открытия в лице потайного хода в стене амбара, и впрямь самая крепкая на свете.

Усталость валила с ног свинцовой тяжестью, но долгожданный сон, как назло, не шел. В голове вертелись злополучные цифры из того непомерно раздутого счета, словно злые чертики, пляшущие на костях моих надежд. Я ворочалась с боку на бок, слушая, как где-то за стенкой мышь с явно аристократическими замашками с аппетитом и методичностью грызла балку, — видимо, единственная обитательница поместья, что ни в чем себе не отказывала и не знала ставшего уже у нас ругательным слова «кредитор».

И тут тишину — густую, почти осязаемую, разорвал звук. Не привычный скрип и не безобидная мышиная возня. А низкое-низкое, предупреждающее урчание. Оно исходило из-под двери и было таким грозным, что по коже побежали ледяные, перепуганные, как и я, мурашки.

Бестия! Это она, точно. Что же так насторожило мою любимицу?

Я приподнялась на локте и затаила дыхание, вслушиваясь. Урчание перешло в короткий, шипящий выдох, каким кошки выражают крайнюю степень неприязни к самым отъявленным негодяям — например, к соседскому наглому псу, что имеет дерзость рычать на кошку, или почтальону, что наступил нашей королеве на хвост.

А затем Бести зашипела, как настоящая кобра. Мое сердце заколотилось с бешеной силой, отдавая в виски. Что же там такое происходит? Грабители нагрянули? Так брать-то нечего. Шпионы Джардара пожаловали? Незачем, достаточно просто в таверне кого-нибудь из лодырей, что там днями напролет просиживают штаны, разговорить за пинту кваса, и все новости тут же узнаешь.

Накинув поверх ночной рубашки потертый, но теплый халат и схватив тяжелый подсвечник — мое единственное оружие, я крадучись, как тень, вышла в коридор.

Лунный свет, холодный и призрачный, пробиваясь через разбитое окно в конце зала, рисовал на полу причудливые, мягко колышащиеся узоры. Бестия сидела у тяжелой дубовой двери, ведущей в старый флигель, тот самый, что когда-то служил библиотекой. Ее спина была выгнута дугой, хвост хлестал по пыльному паркету с гневной силой, а глаза горели двумя ярко-зелеными фонарями, устремленными вглубь темного зияющего проема.

— Кто здесь? — тихо, но с той твердостью, на какую только была способна, спросила я, поднимая подсвечник повыше, как древний воин свой меч.

И в ответ из тьмы, из самой сердцевины черноты, на меня уставились два других огонька. Не зеленых, а… горящих. Как тлеющие в пепле угли, готовые вспыхнуть в любой момент. Потом они сдвинулись, и в полосу бледного лунного света, медленно и бесшумно, вышел он.

Лис!

Мужчина вышел из тьмы, словно сама ночь породила его. Беззвучно. Без предупреждения. Лис. Он стоял, прислонившись к косяку двери, безмолвный и недвижимый, словно одна из теней этого замка, навсегда вросших в ее стены. На нем не было рубахи, лишь темные, плотно облегающие штаны, и лунный свет лепил из его торса живую, дышащую скульптуру. Каждый мускул на его животе был вырезан напряжением, тени ложились в углубления между кубиками, подчеркивая нечеловеческую прорисовку пресса.

Широкие плечи, мощная грудная клетка, на которой луна выхватывала причудливый танец света и тени — он был воплощением дикой, первозданной силы. В его черных, спутанных волосах, словно паутинки, запутались серебряные нити лунного света, а в глубине темных глаз плясали крошечные, хищные огоньки, словно угли в пепле.

— Графинюшка не спит? — голос прозвучал тихо, но ясно, низкий бархатный бас, нарушающий ночную тишину, как камень, упавший в стоячую воду лесного омута. Он обжег меня, этот голос, прошел по коже мурашками. — Боится, что мыши украдут последние кружева? Или, может, ей призраки прошлого не дают покоя? Или… может, она ждала кого-то?

Я опустила подсвечник, ибо острое, примитивное желание швырнуть его в это наглое, прекрасное, дьявольское лицо яростно боролось во мне с внезапным, идиотским облегчением, что это не наемный убийца Джардара. И с чем-то третьим, темным и влажным, что зашевелилось внизу живота при виде его обнаженного торса, влажного, будто он бежал сюда через ночные поля.