Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 12

Он медленно прошел через всю таверну, его стоптанные башмаки громко простучали по половицам. Старик остановился рядом со мной, так близко, что я почувствовала запах сушеных трав и старой шерсти, и обвел взглядом собравшихся, будто выискивая зачинщиков.

— Ну что, умаялись? — его скрипучий голос прозвучал на удивление громко и властно, мигом потушив недовольные шепотки, что наполняли таверну. — Насмотрелись в пол? Дождались, когда она, осмеянная, сама уйдет, чтобы мы и дальше могли тихо гнить в своем самодовольстве?

Его слова, острые, как иглы, повисли в гнетущей тишине.

— Смотрите на нее — «ах, барышня, ах, из столицы, белоручка»! — передразнил он кого-то, специально картавя. — А вы, небось, забыли, как она, девчонкой по деревне бегала, с вашими-то детьми в салочки играла да на речке вместе с вашими женками белье стирала задом кверху? Как старику Гавриле-конюху, когда у того ногу придавило бревном, сама повязки гнойные меняла, не брезговала, отвар ему поила, что сама варила, да порошки в рот прямиком засыпала, что лекарь прописал! А тому только кобениться, нехочу да не буду, оставалось, как малому дитятку.

Он резко ткнул узловатым пальцем в мою сторону.

— Она — наша! Кровь ее отца, барона Дэя, который для нас последнюю рубашку снимал, пока тот столичный дракон его не обобрал, — она в ней течет!

В моих глазах вскипели слезы.

— Да, ошибся барон, доверился волку в овечьей шкуре, за дочку потому что радел, — продолжил Абель. — А кто не ошибался? Кто за своего ребенка сердце не готов был из груди вынуть и отдать, лишь бы дитя счастливо было? Кто не промахивался, выбирая, кому верить?

Портной перевел дух, и его взгляд стал жестким.

— Других шансов у нас все равно нет. Так чего же вы тут кобенитесь, а? Гордость свою бессмысленную, голодную тешите? Она работу дает. Настоящую. Крышу над головой и котел с похлебкой в голодное время. А вы… вы благодарить ее должны за то, что она не махнула на нас рукой, как на прокаженных, а вернулась! Душу свою к нашим проблемам приложить хочет!

В таверне стояла полная, оглушительная тишина. Мастер Абель, отдышавшись, повернулся ко мне и его взгляд смягчился.

— Я, миледи, хоть и стар, но иглу держать умею, — сказал он уже обычным своим скрипучим голосом. — Шторы там, половики… могу и кое-что починить. Да и сундуки с тараканами выпотрошить могу. Чем смогу, помогу. Авось и пригожусь где. Если, конечно, не прогоните.

И он, не дожидаясь ответа, тяжело опустился на скамью рядом со мной, демонстративно положив свои натруженные руки на стол. Это был не просто жест. Это была позиция. Присяга.

И после этого тишина в таверне стала другой. Она была уже не враждебной, а задумчивой, взвешивающей, решающей. И первый, кто нерешительно, словно ступая по тонкому льду, поднялся и направился к нашему столу, был тот самый хриплый мужчина из темного угла.

Утро в поместье Дэй началось не с соловьиных трелей, а с оглушительного треска рушащейся стены плюща, который много лет душил восточное крыло, как паразит. Я стояла на пороге, вдыхая воздух, пахнущий не пылью забвения, а свежей щепой, пОтом, дымом костров и чистой, ничем не разбавленной целеустремленностью. Сердце пело. Нет, оно кричало в унисон с пилами и топорами, выплескивая наружу целую симфонию восторга!

Двор, еще вчера бывший царством уныния и бурьяна, превратился в гигантский муравейник, кипящий деятельной жизнью. Несколько крепких мужиков во главе с Ванькой, тем самым рыжим сорванцом, с гиканьем, шутками и дружным «раз-два, взяли!» валили бурелом и выкорчевывали лопухи, достигавшие мне до плеча. Женщины с граблями и металами проворно сгребали горы мусора в тлеющие костры, от которых вкусно, по-домашнему пахло горелой сухой травой.

Над всем этим царил Гораций, мой верный дворецкий. Он, облаченный в свой потертый, но безупречно чистый и выглаженный фрак, с огромной папкой в руках обходил рабочие группы, давая указания с видом опытного фельдмаршала, который готовился к генеральному сражению.

— Семен, осторожнее с этой балкой, она еще послужит! — его скрипучий голос резал воздух. — Марья, загляни в кладовую у кухни, посмотри, уцелели ли там бочки для солений! И проверь уксус, авось не выдохся!

Я не могла больше стоять без дела как памятник самой себе. Засучив рукава своего простого холщового платья (одного из тех немногих, что не были усыпаны жемчугом, а потому не заинтересовали моего бывшего дракона), решительно подошла к группе женщин, выносивших из холла осколки той самой разбитой люстры.

— Давайте помогу, — сказала, протягивая руки к огромному, запыленному ящику, набитому хрустальными слезами прошлого.

Женщины переглянулись. Самая старшая из них, Агафья, с лицом, как печеное яблоко, скептически хмыкнула, вытирая пот со лба тыльной стороной кисти:

— Миледи, да вы же занозы понасажаете! Это не барская работа. Неприлично.

— С сегодняшнего дня — самая что ни на есть барская, — улыбнулась им и схватила одну из ручек ящика.

Он оказался чертовски тяжелым. Но я стиснула зубы и потащила, чувствуя, как напрягается спина. Через секунду ко второй ручке присоединилась мозолистая ладонь Агафьи. Она ничего не сказала, лишь кивнула мне с едва заметным, но безошибочно читающимся одобрением.

Пока я таскала хлам, чувствуя приятную усталость в мышцах, мой брат и его новая «тень» устраивали свои собственные подвиги. Кир и Аленка, вооружившись палками, как мечами, «очищали» дальний угол двора от «полчищ злых крапивных троллей». Их воинственные крики, азартные споры и взрывы хохота были самой лучшей музыкой, которую я слышала за последние годы.

А на центральном парадном крыльце, на единственном уцелевшем стуле с резной спинкой, восседала королева Бестия. Моя некогда белоснежная, а ныне приобретшая легкий дымчатый оттенок кошка. Она привела себя в идеальный порядок, вылизала каждую шерстинку и теперь наблюдала за суетой смертных с видом Ее Величества, инспектирующей верных подданных. Время от времени она снисходительно подмигивала мне, будто говоря: «Ну, наконец-то ты занялась чем-то полезным. Так держать. Но и покормить меня не забывай».

К полудню двор был почти расчищен. Открылся вид на когда-то парадный вход, и даже проглянуло одно из окон, не заколоченное досками. Мы с гордостью оглядывали результаты своего труда этого общего, выстраданного чуда. Гораций, подойдя ко мне, вытер лоб и произнес с легкой дрожью в голосе:

— Барон… то есть, ваш отец, миледи, был бы счастлив это видеть. Он всегда верил, что этот дом должен жить.

От его простых, но таких важных слов у меня ком встал в горле. В этот миг я чувствовала себя не разорившейся аристократкой, вернувшейся на пепелище, а полководцем, одержавшим первую, важнейшую победу — не над врагом, а над равнодушием и забвением.

Но, как это часто бывает в жизни, триумф длился недолго.

Солнце, жаркое и беспощадное, пекло спины работников, превращая капли пота в соленые ручьи. Воздух звенел от стука топоров, скрипа лебедок и счастливого гомона. Я, утирая лоб, с чувством глубочайшего удовлетворения наблюдала, как Ванька и Гришка ловко укрепляют новую балку на месте сгнившей. Казалось, сама жизнь, густая и сладкая, как спелый мед, возвращается в эти прокопченные стены.

И в этот миг из-за ворот, подняв удушливую, рыжую тучу пыли, выползла телега, запряженная усталой, понурой клячей, похожей на усталого, больного жука. Это был Лука, местный торговец, у которого Гораций с утра заказывал провизию для нашей внезапно разросшейся артели. Мы с радостной надеждой смотрели, как он, кряхтя, разгружает мешки с мукой и крупами, скатывает по доскам скрипучие бочонки с солониной.

— Вот счет, миледи, — Лука, старательно избегая моего взгляда, протянул Горацию свернутый в трубку засаленный листок.