Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 11

— Вы ничего обо мне не знаете! — голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту.

— Знаю, — его глаза, темные и пронзительные, сузились до двух щелочек. — Знаю твой тип. Избалованные фифы, думающие, что одним желанием можно вернуть к жизни мертвое. Ты даже плуг в руках не держала, небось. Только веер да чашку с чаем.

— А ты держал что-то кроме плуга и своего чудовищного высокомерия? — выпалила, делая шаг вперед — навстречу его презрению. — Ты судишь обо всех по себе? По тому, кто ты есть — наемный работник, которому платят гроши, но тот все ранво мнит себя вершителем судеб!

Он не смутился. Напротив, его губы тронула кривая, холодная и опасная улыбка, от которой стало по-настоящему страшно.

— Я знаю цену труду. И цену пустым, сладким обещаниям. Я не буду втягивать других в твое заведомо безнадежное предприятие. Убирайся отсюда, графинюшка. Играй в свои игры где-нибудь в другом месте. Здесь люди и так настрадались.

Мы стояли друг напротив друга, как два враждующих воина на поле боя, разделенные всего парой шагов. Воздух между нами трещал и искрился от непроизнесенных оскорблений и чистой, неприкрытой ненависти. Аленка смотрела то на него, то на меня с испугом и жадным интересом. Кир прижался ко мне, чувствуя животным чутьем накал страстей.

— Этот замок — мой дом! — прошипела я, теряя последние остатки самообладания и чувствуя, как слезы обиды подступают к горлу. — И я буду поднимать его, с твоим позволением или без! А ты… ты можешь и дальше пахать чужую землю и видеть во всех только худшее! Тебе, видимо, так проще!

Я резко развернулась, схватила Кира за руку и потащила прочь, прочь от этого невыносимого, дикого, прекрасного, отталкивающе притягательного и такого ядовитого мужчины.

— Ты ошиблась, графинюшка! — крикнул он мне вслед, и его голос, низкий и ясный, прозвучал как проклятие и предсказание. — Это не игра в добрую фею! И когда ты это, наконец, поймешь, будет уже слишком поздно! Для тебя и для них!

Я шла, не оборачиваясь, сжимая руку брата так, что у него, наверное, побелели пальцы, но он не издал ни звука. Ярость, алая и слепая, пылала во мне, затмевая все. Кто он такой, этот наглый, неотесанный хам⁈ Как он смеет так со мной разговаривать⁈

Но где-то глубоко внутри, под толстым слоем гнева и обиды, шевелилось холодное, неприятное чувство. Оно ползло по душе, вызывая дрожь.

А что, если он… прав?

Деревня встретила нас настороженным, враждебным молчанием. Избы стояли тут еще крепкие, но с проседающими крышами, покосившимися ставнями, заборы кое-как подпирали жерди. Люди, сидевшие на завалинках или копошившиеся на кормальцах — огородах, при нашем появлении замирали, а потом поспешно уходили внутрь или демонстративно отворачивались, делая вид, что заняты чем-то чрезвычайно важным. Воздух был густ и тяжел от невысказанного упрека: «Опять эти господа. Опять несут нам что-то плохое. Неужели снова грядет смута и разорение?».

Таверна «Упрямый бык» располагалась в самом центре, в длинном приземистом здании с крошечными оконцами, похожими на бойницы. Дверь, низкая и потрескавшаяся, заставила меня пригнуться. Внутри пахло дымом, кислым пивом, жареным луком и влажной, непросушенной древесиной, которую кое-где уже тронула плесень. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку, прорезанному лишь парой коптящих сальных свечей, отбрасывающих на стены гигантские, пляшущие тени.

За стойкой, похожий на высеченную из старого мореного дуба глыбу, стоял хозяин. Широкий в плечах, с руками, которые, казалось, могли с размаху перешибить хребет быку, упомянутому в вывеске. Лысая голова блестела в сумраке, как отлично отполированный булыжник, а седая окладистая борода скрывала половину лица. Маленькие, похожие на свиные, глазки бесстрастно, без капли интереса уставились на нас. На мне, в моем хоть и простом, но явно городском платье, он задержался дольше всего, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на презрение.

Собрав всю свою волю в кулак, я подошла к стойке, стараясь держать спину прямо и выглядеть уверенно.

— Добрый день. Можно два стакана кваса, пожалуйста.

Хозяин, не двигаясь, перевел тяжелый взгляд на запотевший глиняный жбан в углу, потом медленно, будто через силу, снова на меня. Молчание затянулось, стало тягучим и неловким. Он медленно, с преувеличенной, демонстративной неохотой, протянул свою могучую лапищу, схватил два потрескавшихся глиняных стакана, сунул их под крапчатый жбан и, налив не до верха, с глухим, звучным стуком поставил передо мной. Ни слова. Ни даже кивка. Только молчаливое, давящее осуждение.

Я положила на липкую столешницу монету. Он скосил на нее глаза, мотнул головой в сторону пустой, пыльной бочки, стоявшей на полу, куда гости бросали плату, и отвернулся, начав с усердием вытирать стойку грязной, засаленной тряпкой.

Мы с Киром, чувствуя себя изгоями, пристроились у дальнего столика, засыпанного крошками и такого липкого, что стоило отодрать от него стакан. Шепот, тихий, как шелест мышиных лапок по сухой соломе, пробежал по залу. Десяток пар глаз исподлобья, исподлобья, из-под нависших бровей пристально и недобро следил за нами. Я сделала глоток кваса — он был терпким, холодным и невероятно освежающим после пыльной дороги и жаркого солнца и того ядовитого разговора.

Откашлявшись, я поднялась. Ноги были ватными, а сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

— Люди Заречья! — начала громко. Голос чуть дрогнул, но я заставила его звучать тверже. — Я — Маттэя Дэй. Дочь вашего барона. Я вернулась домой. Я знаю, вам нечего ждать от фамилии Дэй, но наш дом, наш замок в таком же запустении, как и ваши надежды. И я ищу не слуг, а союзников. Наш дом… наш общий дом в запустении. И я ищу работников, чтобы помочь мне его восстановить. Не для моей прихоти, а чтобы все мы снова могли с гордостью называть эту землю своим домом!

В ответ — гробовое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием свечей. Никто не пошевелился. Кто-то кашлянул. Кто-то с презрением сплюнул в угол. Десятки глаз смотрели на меня с холодным, недоверчивым безразличием. И в этой тишине слова Лиса прозвучали в моей голове с новой, пугающей силой: «И когда ты это поймешь, будет уже слишком поздно…»

— Я знаю, вам не верится. — Мой голос прозвучал громче, зазвенев под низкими потолками. — Я знаю, вам уже надавали обещаний, которые рассыпались в пыль. Но я не мой отец, и уж тем более не мой бывший муж. Я не буду обещать золотых гор. Я предлагаю работу. Тяжелую, ежедневную. Сейчас — плата едой, кровом. Позже, когда мы наладим свое дело, поднимем шахту и мыловарню — деньгами. Но каждый будет получать по труду. Это я обещаю.

— Опять на «потом»? — раздался хриплый голос из темного угла. — Мы уже слышали эту песню. Пока вы там, в своем замке, даже если он разваленный, сыты будете. А нам чем детей кормить, пока ваше «потом» не настанет? Воздухом? Обещаньица ваши на тарелку положить, слезами полить, да ребятишкам голодным подать?

— Чем играться вздумала, барышня? — крикнул другой, молодой и озлобленный. — Сиськи приоткрой до пупа, да ступай на поиски нового богача, а нас не трожь! Наигралась в бедность, хватит, восвояси ступай!

Сердце упало. Они не верили. Ни единому слову. Я видела в их глазах даже не злость, а кое-что похуже — усталость, обиду и полное отсутствие веры.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подбираться к горлу, стискивая его. Обвела взглядом зал, ища хоть какую-то поддержку, хоть одно дружелюбное лицо, хоть каплюсомнения в этой стене неприятия, но встречала лишь каменные лица. Казалось, я тону в этом молчании.

И тут дверь таверны с громким, пронзительным скрипом отворилась. В проеме, залитый потоками слепящего солнечного света, стоял мастер Абель, портной. Тот самый, что обычно спал на пороге своей лавки, похожий на старого кота. Но сейчас он не спал. Его маленькие, глубоко посаженные глазки ярко блестели, а все морщинистое, как печеное яблоко, лицо было серьезным и строгим.