Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 14

— Что вы здесь делаете? — прошипела, делая шаг вперед, навстречу этой ночной загадке, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Решили проверить, не украла ли я фамильные портреты для растопки? Или, может, счетчик поставили у входа, чтобы учесть каждый мой неверный шаг? Или просто решили продемонстрировать свою… физическую состоятельность в столь неурочный час?

Бестия, видя, что хозяйка взяла ситуацию под контроль, перестала шипеть, но не спускала с него глаз, свернувшись у моих ног клубком напряженной бдительности, ее шерсть дыбом.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно, лишь уголки его глаз, этих бездонных колодцев тьмы, дрогнули. Он медленно, с хищной грацией, оттолкнулся от косяка и сделал шаг ко мне. Его движения были плавными, как у большого кота, готовящегося к прыжку. Каждый шаг был наполнен сдерживаемой силой.

— Интересно стало, — произнес Лис, и его голос стал тише, интимнее, отчего по моей спине пробежал ледяной озноб, смешанный с пьянящим жаром. — Шум стоял днем такой, будто армию тут расквартировали. Решил посмотреть, не начала ли ты замок на дрова разбирать, чтобы в столицу с деньгами сбежать. Проверить, оправдываешь ли ты мои самые худшие ожидания. Или… вдруг разочаровываешь.

Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, вдыхала запах — не просто дыма и хвои, а чего-то дикого, горького, возбуждающего, как сам ночной ветер. Мое сердце колотилось, как пойманная птица.

— О, как трогательно! — скрестила руки на груди, чувствуя, как знакомый, уже почти родной гнев придает мне сил, пытаясь скрыть дрожь в коленях. — Ваша забота просто умиляет! Можете спать спокойно, я пока только сорняки выношу. Но список на будущее составлю, непременно включу в него пару балок из вашей хижины! И, возможно, ваше высокомерное самодовольство в придачу!

— Моя хижина, как ты ее высокомерно назвала, стоит на твердой, не заложенной несколько раз земле, а не на долгах и фантазиях, — парировал он, и его глаза, полыхнувшие золотистым огнем, сузились до опасных щелок. Наклонился ко мне, и его горячее дыхание коснулось моего лица. — И я не заставляю голодных, настрадавшихся людей горбатиться за миску похлебки да сладкую сказку. Я не торгую воздухом, графиня.

Это было ударом ниже пояса, точным и безжалостным. Мигом вскипевшая кровь бросилась мне в лицо, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

— А что вы предлагаете им, о мудрейший из отшельников? — голос мой задрожал от ярости и от чего-то еще, от того, как его близость сводила меня с ума. — Сидеть сложа руки и смотреть, как их дети пухнут с голоду, и гордиться своей кристальной принципиальностью? Да, я не могу заплатить им золотыми! Но я даю им еду, кров над головой и, да, надежду! А вы? Вы что им даете? Кроме своих язвительных комментариев, сделанных из безопасной тени вашего леса⁈ Вы прячетесь, Лис! Прячетесь от мира, от людей, от самой жизни!

Мы стояли друг напротив друга в призрачном лунном свете, как два зверя, готовые в любой миг броситься в драку, чтобы когтями и зубами доказать свою правоту. Грудь его вздымалась, и я видела, как играют мускулы на его торсе, чувствовала магнитное притяжение, что тянуло меня к нему, вопреки всему — вопреки гневу, обиде, здравому смыслу.

Но в его взгляде, пристальном и изучающем, уже не было той прежней, леденящей ненависти. Было что-то другое… Напряженное любопытство. Недоумение. И… голод? Словно он увидел перед собой нечто, что начисто отказывалось вписываться в приготовленную им для меня тесную канву «избалованной столичной фифы». Достойный противник или… добыча?

Лис молча смотрел на меня несколько томительных, тягучих, как смола, секунд, его лицо в полумраке было нечитаемо.

— Надежда — плохое топливо для печки, — наконец произнес, и в его голосе прозвучала не язвительность, а какая-то усталая резонность. — Зимой от нее не согреешься. — Он медленно, не отрывая от меня горящего взгляда, поднял руку.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его пальцы, шершавые и обжигающе горячие, почти коснулись моей щеки, остановившись в сантиметре от кожи. От этого почти прикосновения по всему телу пробежал разряд.

Его слова повисли в воздухе, густые и многозначительные. Пальцы все так же парили в миллиметре от моей кожи, и все мое существо кричало, требовало этого прикосновения, этого завершения.

И прежде чем нашлась что ответить, прежде чем мое тело предательски не качнулось ему навстречу, он резко развернулся. Его тень скользнула по стене, и он бесшумно растворился в темноте коридора, будто его и не было. Только легкое движение воздуха, пахнущего дымом, хвоей и чем-то невыразимо соблазнительным, и настороженное подергивание ушей Бестии выдавали его недавнее присутствие.

Я осталась стоять одна посреди лунного зала, с бешено колотящимся сердцем и путаницей в голове. Он пришел… просто посмотреть? Убедиться, что я — именно та, кем он меня считает? Или он пришел проверить границы? И если да, то почему в его глазах в последний миг читалось почти… дикое желание?

Утром, едва первые лучи солнца позолотили остроконечные крыши, мы с Киром и Аленкой вышли во двор, чтобы начать новый день битвы с запустением, Ванька, вездесущий, как домовой, уже копошился у забора.

— Миледь! Эй, миледь! Глянь-ка, чо тут! — крикнул он, возбужденно размахивая руками.

У самых ворот, прислоненные к грубо, на скорую руку сколоченной из свежих досок калитке, стояли два немых свидетельства ночного визита. Аккуратные тюки из добротной, грубой холстины, и увесистые, туго набитые мешки, из которых выглядывали крупные, чуть запыленные, но явно отборные картофелины. Рядом красовались мешки поменьше — с луком, репой, морковью и мукой.

Целое сокровище!

Ни записки, ни подписи. Ничего. Просто… молчаливыйподарок. Анонимный. Или, может, первый, нерешительный камень, брошенный в воду наших с Лисом отношений. Дружеских, размеется. Добрососедских.

Агафья, проходя мимо с ведром воды, хмыкнула, достав из мешка пару картофелин:

— Картошка-то, гляжу, отменная. С Лисьей горки, чай. Там почва такая, каменистая, картошка на ней крепкая поднимается, не водянистая. Да и не козявочная. Такую одно удовольствие чистить. Да и на хранение — самое оно.

Я потрогала холстину. Материал был грубым, но прочным, отлично дышащим и практичным. Идеально подходил для рабочей одежды, для ежедневного тяжелого труда. То, чего нам так отчаянно не хватало.

Я посмотрела в сторону леса, за которым, как я знала, лежали его, Лисьи, угодья. Первая, неохотная, но оказанная без и просьб, без расчета на благодарность, помощь. Признание? Нет, слишком громкое и преждевременное слово. Скорее, первая, едва заметная трещина в высокой и неприступной стене его недоверия. И, черт побери, это смутное, теплое и упрямое чувство в груди было куда приятнее вчерашнего гнева.

Но, хоть подарки соседей — это и замечательно, надо действовать самой. Чем вскоре и займусь.

Бестия, величественно выйдя на крыльцо, сладко потянулась, облизнулась и посмотрела на меня с выражением, которое можно было прочитать лишь одним способом: «Ну, наконец-то этот упрямый своенравный двуногий начал проявлять признаки разума».

Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я, Маттэя Дэй, буду проводить свои дни, сражаясь с паутиной вековой толщины и расшифровывая записи увлеченного алхимика с отвратительнейшим почерком, я бы рассмеялась ему в лицо. А теперь… Теперь это была моя странная, но насыщенная повседневность.

Деньги, те самые, что я так бережно прятала, таяли на глазах, быстрее, чем утренний иней под первыми лучами солнца. Горькое, холодное осознание этого висело над замком дамокловым мечом, отравляя радость от каждого расчищенного угла, от каждой улыбки работников. Нужен был доход. Быстрый, как удар молнии. И в моей голове, отполированной до блеска отчаянием, наконец-то созрела первая, здравая идея.

— Мыловарня, — объявила я за скудным завтраком, состоящим из овсяной каши и последних, чуть сморщенных яблок из нашего заброшенного сада. — Отец когда-то снабжал своим мылом пол-графства. Оно славилось, как отменное. Это наш шанс. Мы возродим мыловарю!