Ювелиръ. 1811 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 14

Варвара Павловна дважды за день окидывала меня специфическим взглядом. Похоже, она всерьез прикидывала: стоит ли запереть меня в пустой комнате, дабы избавить дом от лицезрения моей мрачной физиономии.

— Еще один проход по передней с подобной миной, — заметила она, — и челядь решит, будто в доме преставился государь император.

Остановившись, я нервно крутанул в пальцах набалдашник с саламандрой.

— Покойников пока нет. Есть лишь катастрофически опаздывающий живописец.

— Наберитесь терпения.

Я терпел. Исключительно на морально-волевых.

Сумерки заметно сгустились, когда во дворе загрохотали колеса. Звук принадлежал явно не легкому экипажу, а тяжелой телеге. Вскинув голову, я уподобился гончей, почуявшей лису.

Во дворе стояла повозка, подпираемая второй. Возле первой подводы, в распахнутой шубе, с серым от хронического недосыпа лицом, стоял Венецианов. За его спиной слуги бережно сгружали ящики. Десяток крепко сбитых коробов, щедро проложенных соломой — будто перевозили императорский фарфор.

Я направился к нему.

— Живы?

Его попытка улыбнуться обнажила крайнюю степень истощения. Человек дожал себя до самого края.

— Относительно, — хрипнул он. — Шары тоже.

— Все?

— Ровно сотня.

Шумно выдохнув, я рявкнул тащить ящики в мастерскую. Грузчикам следовало обращаться с тарой так, словно внутри покоилась государственная казна.

Время на восторженные ахи-охи истекло. До выезда во дворец оставались считанные часы. Я вскрыл верхний короб. Разгребая солому, извлек первые десять шаров.

Первого взгляда оказалось достаточно. Это превосходно!

Перебирая шары один за другим, я жадно впитывал детали. Как же это невероятно.

Я стиснул руку Венецианова с такой силой, что тот едва не вскрикнул.

— Вы совершили настоящее чудо.

Он смущенно отвел взгляд.

— Успел в последний момент.

— Мой страх был не меньше. Сейчас жалею об одном: нет возможности детально изучить каждый шар. Буду любоваться и рассматривать вместе с императорской семьей.

Тут же я полез за ассигнациями.

Увидев деньги, землемер нахмурился.

— Не надо.

— Возражения не принимаются.

— Я против.

— Это — заслуженная премия сверху.

— Уберите, Григорий Пантелеевич.

— Возьмите.

В его глазах мелькнула обида.

— Изделия пойдут во дворец. Мое имя сохранится на стекле. Вы обратились ко мне как к художнику. Подобная плата исчерпывающа.

Аргумент оказался железным. Тем не менее, я продолжил осаду, убеждал, пытался всунуть купюры насильно. Он стоял насмерть. В какой-то момент мне стало неловко за свою настойчивость. Венецианов демонстрировал подлинное достоинство.

— Ладно, — капитулировал я. — Сочтемся позже, иным образом.

— Договорились, — смягчился он.

Дальнейшие события слились в единый лихорадочный водоворот. Подмастерья споро вытаскивали ящики и перегружали в более внушительные телеги. Иван железной рукой координировал этот крошечный походный обоз. Наш отряд насчитывал десяток крепких парней. Одни несли стекло, другие — игрушки. В коробках покоились серебряные яблоки, орехи, звезды, медальоны, птички, кони, сабли, барабаны, трубы, золотые шишки с колокольчиками. Вся эта ювелирная армада готовилась к наступлению.

Финальным аккордом я приказал грузить длинную стремянку.

Этим распоряжением я мысленно выдал себе медаль. В масштабных затеях провал кроется в самых банальных мелочах. Люди продумывают золото, стекло, сногсшибательный эффект, а в критический момент судорожно ищут способ закрепить всё это великолепие на верхних ветвях.

Дорога до Гатчины прошла в режиме непрерывной инвентаризации. Мозг механически пересчитывал ящики, коробки, шары, подвесы, лестницу и людей. Иван сохранял каменное молчание. Прошка сидел неестественно прямо, словно ехал на собственную коронацию. За нашим экипажем тянулась вереница подвод с хрупкой красотой, выкованной в горниле последних безумных дней.

Дворец уже шумел в предвкушении бала. Яркий свет, слуги, расшитые ливреи. Огромное здание готовилось превзойти само себя. Началась суматошная, тяжелая, сугубо черновая работа. Подобная изнанка праздника всегда остается за кулисами. Люди волокли ящики, тащили коробки, Иван контролировал периметр, а замыкала процессию длинная, неуклюжая стремянка — вещь во дворце совершенно неуместная, оттого бесконечно дорогая моему сердцу.

Мы с Прошкой вошли в зал.

Переступив порог, я сделал несколько шагов. Я напрягся.

Хватало света, людей, пространства.

Отсутствовала только главная деталь.

Резко затормозив, я едва не спровоцировал столкновение с Прошкой. Глядя на этот ослепительный зал, я выдавил из себя:

— А где ёлка?

Елки не было.

От немедленного ступора меня спасла лишь процессия за спиной. Люди тащили ящики, короба и стремянку. Я сделал пару шагов в сторону. Затем еще один. В голове пульсировала спасительная мысль: я просто упустил дерево из виду. Возможно, оно притаилось у стены. Возможно, его заслонила стайка пышных дам. Либо габариты ели настолько скромны, что ее перекрывает один упитанный лейб-гусар.

Я просканировал залу куда тщательнее.

Пусто. Елки не было.

Моя команда столпилась за моей спиной.

В этот момент мне сделалось дурно. Вся эпопея со стекольщиками, Венециановым, соломой, коробками и дурацкой стремянкой летела в пропасть. Отсутствие дерева воспринималось как меткий плевок судьбы.

Итак, разворачиваемся немедленно. По дороге сюда мне попались на глаза довольно приличные ели. Одна росла совсем близко к аллее. Поднимаем местных мужиков или дворцовых садовников. Щедро сыплем деньгами, пресекая любые вопросы о рубке. Тащим ствол через хозяйственный двор, минуя парадный вход. Иван берет на себя логистику. Сам я остаюсь с украшениями… Нет, оставаться гибельно. Придется ехать самому, иначе приволокут не пойми что. Прошка сторожит короба. Стремянка, хвала небесам, уже здесь. Времени на установку катастрофически мало. Однако шансы остаются, если начать прямо сейчас…

В эту секунду передо мной, словно по заказу, выросли Толстой и Воронцов.

Граф лучился специфическим выражением лица, которое вызывает у меня стойкое отторжение: человек уже веселится, хотя повода нет. Воронцов, напротив, выглядел собранным.

Тратить время на светскую шелуху я не стал. Нужно было уточнить у них мою догадку.

— Где елка?

Толстой бросил короткий взгляд на Воронцова. Умным людям подобная перестрелка глазами служит маркером: сейчас стартует чья-то катастрофа. Мой мозг уже выбирал между ближайшей елью и той, что росла чуть поодаль, зато обладала идеальной геометрией.

— Ах, вы об этом, — протянул Толстой. — После размышлений Вдовствующая императрица отказались от затеи. Немецкий обычай признан совершенно излишним.

Мой взгляд метнулся к нему. Затем к Воронцову. Снова к графу.

Внутри выстроилась программа действий до полуночи. Пойти наперекор, сделать подарком. Немедленно ехать. Искать ствол. Рубить. Волочь. Устанавливать. При дефиците рук согнать половину окрестных крестьян. Любые возражения о нарушении придворного этикета переадресовывать Толстому и Воронцову.

Я начал поворачиваться к выходу. Граф негромко рассмеялся.

Остановившись, я медленно перевел взгляд на графа. Пальцы вцепились в трость.

— Вы шутите.

— Разумеется, — легкомысленно отозвался он. — Елка ждет в соседней зале. Здесь пространство для танцев. Обер-гофмаршал сочли излишним риск, при котором первый же разгоряченный кавалер снесет дерево лихим разворотом.

Я крайне внимательно и красноречиво молчал.

Мозг лихорадочно калькулировал способы воздаяния графу Толстому за его «искрометный» юмор. Требовался вариант, приносящий мне моральное облегчение, а ему — долгую память. Парочка идей выглядела довольно изящно.