Ювелиръ. 1811 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 13

— Выдающиеся вещи обязаны хранить память о создателе.

Опустив глаза, он перевел дыхание.

— Вы связываете меня колоссальным обязательством.

— О! Я втягиваю вас в прекрасную авантюру.

Спор был окончен. К смущению примешалась гордость, возникающая при осознании, что тебе доверяют место в шедевре.

Обсудив порядок работы, мы сошлись на разумном графике: готовые шары будут поступать партиями. Ждать всю сотню целиком означало сорвать сроки, а десяток-другой сразу давали процессу нужное дыхание.

— Мой домашний адрес, — он быстро набросал координаты на листке. — Посылать людей можно прямо туда.

Стоило нам вернуться в общую залу, как все откровенно прислушивались и приглядывались. В десятках глаз читался немой вопрос: неужто тот самый Саламандра пожаловал в их контору ради этого тихого коллеги?

Выйдя на морозную улицу, я окончательно осознал масштаб запущенного маховика. Рождественская затея переросла мою первоначальную задумку.

Возвращение в «Саламандру» я предвкушал. Разложив эскизы на столе, я созвал мастеров. Прошка получил приказ тащить всё необходимое: серебро, тонкую проволоку, горный хрусталь, сапфировую крошку, эмаль, заготовки под рамки, штихели, пинцеты и самые легкие пилки. Для проверки игры граней выставили зажженные свечи. В миниатюрной работе лишняя тяжесть инструмента убивает больше изделий, чем дурной вкус.

— Орехи сюда, — скомандовал я. — Яблоки отдельно. Хрусталь с рамками держать врозь. Без спешки. Лучше сделать сегодня меньше, сохранив лицо завтра.

Работа закипела.

Первым делом взялись за серебряные орехи, требующие особого разнообразия. Половину пустили сплошным литьем ради общей игры света. Остальные снабдили скрытым шарниром, позволяющим створкам расходиться мягко, тая легкую интригу. Елочная игрушка обязана скрывать в себе секрет, придающий металлу жизнь.

Пробный орех со створкой принес Митька — парень усердный, оттого временами невыносимый. Линии вышли чистыми, ровными и совершенно мертвыми. Шарнир поддавался исключительно титаническому усилию воли.

Опробовав защелку ногтем, я вынес вердикт:

— Любопытный ребенок либо сломает механизм, либо проклянет создателя.

Митька густо покраснел, готовясь оправдываться. Прервав его, я разобрал шарнир у всех на глазах, указав на страх перед тонкой подгонкой. Добросовестные ученики вечно путают изящество с прочностью. Для тяжелой шкатулки подобное сгодится, для елочной подвески — нет.

Вторая попытка пошла легче. Третий орех подарил пальцам то самое мягкое, упругое сопротивление, приносящее человеку подлинное удовольствие от взаимодействия с вещью.

Переход к яблокам освежил в памяти мастерской дьявольский характер красного цвета. Металл благодарен, предсказуемо сохраняя заданную форму. Эмаль — совершенно иная тварь. Алый тон срывается в пошлую базарную пестроту, мутную грязь или глухой кирпич. Требовался теплый, пульсирующий изнутри свет.

Первая проба улетела в брак. Вторая чуть лучше вышла, правда обзавелась при этом трупным оттенком стареющей вещи.

Третью мы долго мучили подле свечи, переносили к окну и возвращали к огню. Только так удалось поймать верный тон. Я заставил мастеров и подмастерье по очереди изучить результат, отбивая желание «добавить яркости». Яблоко на ветви призвано ласкать взор.

Хрустальные звезды потребовали иной породы терпения. До встречи со светом качественный горный хрусталь коварен, скрывая свою истинную суть. Перетаскивая камни от окна к пламени, мы тщательно отбраковывали куски с ледяным, колючим блеском, оставляя только теплые, живые искры. В какой-то момент я поймал себя на мысли: щурясь над стекляшками, я испытывал азарт охотника за редчайшим сапфиром.

Рамки-медальоны отомстили нам вдвойне. Крошечная вещь жестоко наказывает за малейшую ошибку в весе. Чуть пережал ободок — медальон просится на толстую шею статской дамы. Сделал излишне тонко — вместо изящества сквозит бедность. В поисках идеальной меры мы с Ильей едва не разругались вдрызг. На елке память обязана висеть невесомо.

Прошка всё это время крутился рядом, у парня прорезался собственный взгляд. Наблюдая за ним краем глаза, я намеренно не вмешивался. Ранняя похвала размажет его, лишнее давление заставит упереться рогом.

Птички вытягивали из меня жилы. Присутствовало тело, крылья, хвосты. Сапфировые глазки сидели идеально. Жизни — ноль. На столе ровными рядами лежали добротные, бездушные ремесленные болванки. В шаге от решения урезать замысел, я услышал голос Прошки:

— Дозволите голову чуток довернуть?

Смысл его слов дошел до меня с секундной задержкой.

— Куда именно?

Смешавшись, юнец всё же ткнул перепачканным пальцем в восковую модель:

— В сторону. Словно хруст ветки услышала.

Мой взгляд на подмастерья изменился. Подкорректировав посадку головы, перенеся глаз и чуть изогнув клюв, мы вдохнули в птичку жизнь. Существо лишилось ярмарочной милоты и приобрело характер.

— А ты молодец, ученик, — констатировал я.

Покрывшись пунцовыми пятнами вплоть до кончиков ушей, Прошка яростно набросился на оправу под глазок.

Дальше дело понеслось вскачь.

Вытянули ангельские трубы — изящные, золотые, с безупречной акустической формой. Следом пошли сами ангелы, легкие фигуры с ясными лицами, были лишены приторных сахарных щек.

Для свечей спроектировали пружинные держатели. На поиск идеальной конструкции ушла уйма времени. Взвесив все риски, от живого огня на ветвях я пока отказался. Разработку хитрой механики разумнее отложить до следующего года.

Золотые разъемные шишки таили внутри крошечный колокольчик. Первый блин выдал ватный звук. Разобрав конструкцию, я вычислил ошибку: сплав оказался чересчур мягким для столь малого объема. Замена металла решила проблему. Возник легчайший, таинственный перезвон.

Отдельной строкой шли украшения для цесаревичей Николая и Михаила. Мальчишки сами заказали арсенал: коней, сабли, трубы и барабаны. Работая, я ясно видел их лица за каждой деталью. Николай требовал силы и стремительности. Его кони получили вытянутые шеи и поднятые копыта, создавая иллюзию бешеной скачки. Миниатюрные сабли вышли тонкими, с правильным, хищным изгибом.

Михаилу предназначались вещи звонкие, праздничные. Трубы, знамена, крошечные барабаны с детально проработанной рельефной натяжкой. Детский глаз ценит подробности наравне со взрослым.

Мастерская пропахла металлом, стружкой и горячей эмалью. Изнурительные споры сменялись радостью от удачной пробы и крепкой руганью над испорченным материалом. Из-под усталых глаз и обожженных пальцев рождалось подлинное счастье хорошего ремесла: упрямая вещь внезапно поддавалась, и весь верстак синхронно выдыхал с облегчением.

С шарами вышла заминка. После утверждения эталонов у стеклодувов маховик раскрутился на полную мощность. Артель гнала шары партиями, сразу переправляя их Венецианову. Я считал часы не сутками, а десятками заготовок. Ушли прозрачные. Ушли молочные. Отправлен крупный калибр. Отгружена мелочь. Пошла особая партия с укороченными горловинами под подвес. Со стороны моя лихорадочная озабоченность наверняка смахивала на тихое помешательство. Сказать по правде, диагноз был недалек от истины.

Венецианов писал записки редко, исключительно по делу. Сладких обещаний о грядущем успехе избегал, предпочитая голые факты. Жалобы на кривое стекло, холодную стужу, придирчивое начальство или глухоту Господа Бога в записках отсутствовали. Работа движется. Заготовки поступают. Часть расписана, часть сохнет. Отдельные экземпляры безжалостно смыты и пущены в переделку из-за недостаточной светопроницаемости красочного слоя. Иной раз краска ложилась излишне густо, заставляя художника браковать собственную работу. Читая эти послания, я испытывал разнополярные чувства: злиться на него невозможно, сохранять олимпийское спокойствие — невыносимо.

К исходу последнего дня меня неудержимо тянуло сорваться, нанять экипаж и лететь к нему домой. Имея работу на собственном верстаке, ты властен ругаться, переделывать, хвататься за надфиль, искать идеальное решение. Отдав важнейшую часть вещи в чужие руки, ты обречен на пассивное ожидание. А это я органически не перевариваю.