Ювелиръ. 1811 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 15

Прочитав мои намерения по глазам, граф примирительно вскинул ладонь.

— Но-но-но, — осадил он. — Обойдемся без рукоприкладства. Вам предстоит принимать баронский титул, лезть в драку воспрещается.

Я сощурился, мысленно прикидывая: способен ли свежеиспеченный барон абсолютно случайно кувыркнуть графа в ближайший сугроб. Стоявший рядом Воронцов коротко хмыкнул. До открытого смеха он не опустился, сохраняя лицо. Но этого звука хватило, чтобы градус моей кровожадности слегка снизился.

— Вы редкостная сволочь, граф.

— Стараюсь поддерживать репутацию.

— Она у вас цветет и без особых стараний.

— Вот видите, — парировал он. — Труды мои окупаются сторицей.

Я готовился выдать убийственный ответ, когда Воронцов перехватил инициативу, вернув беседу в конструктивное русло.

— Что именно вы привезли? — поинтересовался он. — Варвара Павловна упомянула крайнюю необычность вашего дара.

— Крайнюю необычность и хрупкость, — вздохнул я, переключаясь.

Я коротко описал суть привезенных изделий. По ходу доклада родилась отличная мысль: дары следует сложить прямо под елью, презентацию устроим позже. Оглянувшись, Воронцов подозвал слугу и вполголоса скомандовал:

— Груз господина Саламандры перенести в соседнюю залу, прямо к ели.

Слуга отвесил поклон и удалился. Моя команда за спиной посеменила за ним.

Внутренняя пружина окончательно расслабилась. Прошка стоял рядом переступая с ноги на ногу. Толстой потрепал его вихры и подмигнул. Мальчишка стал усердно поправлять прическу.

Итак, Толя, катастрофа миновала. Дерево существовало, мир сохранил остатки здравого смысла. Недели работы, бессонные ночи и стеклянные шары не превратились в дурацкий анекдот о мастере, который привез игрушки к несуществующей елке. Но радовало, что быстро родился план «Б».

Я шумно выдохнул. Проводив взглядом исчезающие в дверях короба, я ощутил легкость. Можно выключить режим лесоруба-маньяка и вернуться к изначальному статусу творца.

— Пройдемте, — предложил Воронцов. — Оцените ваше дерево.

Мы направились в соседнюю залу. Елка стояла на месте.

Оно высилось у дальней стены — стройное, высокое, метра три-четыре, а главное восхитительно пустое. На ветвях мерцал только базовый декор — яблоки, груши, пряники. Типичное немецкое елочное убранство.

Я разглядывал дерево с абсолютным спокойствием.

Развесь я сейчас игрушки сам, отойдя в сторонку с видом удачливого изобретателя — выйдет красиво. Публика похвалит, посплетничает, восхитится и благополучно забудет через месяц. Дерево обязано ожить, превратившись в обычай.

Старт традиции обязаны дать хозяева дома. Никто из слуг или любопытных гостей не смеет касаться хвои первым. Право первого шага принадлежит императорской семье. Пусть дети сами обнаружат коней, барабаны и знамена. Пусть кто-то из старших лично снимет стеклянный шар. Дальше процесс запустится сам собой. Эта идея родилась только что. Изначально планировалось, что я покажу украшение и сразу кто-то из слуг повесит его на дерево. Но только что родившаяся мысль была интереснее.

Слуги бережно вносили ящики. Подмастерья ступали по паркету крадучись, страшась осквернить дворцовый воздух грубым сапогом.

Стремянку пока отставили в сторону. Появилась идея привлечь к ней особую фигуру. Я вернулся в основной зал в сопровождении Воронцова и Толстого, Прошка семенил следом.

Изучая залу, я быстро выцепил Давыдова. Беседуя с военными поодаль, он излучал столь необходимое мне сейчас качество: веселую бесцеремонность. Этот человек обладает феноменальной готовностью совершить изящную дерзость. Подобной натуре достаточно указать на лестницу — и он с азартом взлетит на верхотуру.

Пока мозг просчитывал комбинации, атмосфера залы постепенно проникала в кровь.

Публика подтягивалась с осторожностью. Движимые любопытством, вежливостью или слухами о диковинной ели, гости переступали порог. Отличная диспозиция для управления первым впечатлением.

Наша группа отошла в сторону и я принялся изучать лица.

Жуковский держался в тени, предпочитая слушать. Одно его присутствие добавляло вечеру тихой умственной глубины. Мелькнул Беверлей. Екатерина с мужем. Багратион выделялся каменным утесом.

До слуха долетели обрывки фраз о турках. Бал шел своим чередом, однако наметанное ухо легко выхватывало военную повестку. Одни спорили о темпах кампании, другие перебирали имена командиров. Говорили вполголоса, обсуждая вещи, вплетенные в судьбу страны.

Отметил Волконскую. Дюваля. Коленкур держался непринужденно, правда его цепкий взгляд выдавал профессионального наблюдателя. Где-то в этой блестящей толпе обязан курсировать Фигнер. Мысль о нем шла параллельным курсом, сплетаясь с ожиданиями от Юсуповых, интригой вокруг Элен и грядущим баронским титулом.

Внезапно вся конструкция этого вечера предстала передо мной целиком.

Огромный, туго стянутый узел.

Одна нить намертво привязана к этой ели и новой семейной традиции. Вторая тянется в танцевальную залу, к государю и обещанному титулу. Третья уходит к Элен и Юсуповым. Четвертая теряется среди военных мундиров, отыскивая Фигнера. Эти опасные, звенящие линии медленно сходились в единую точку.

Знакомый силуэт князя Юсупова вынырнул из толпы с изрядным опозданием. Неудивительно. В подобной зале взгляд неизбежно тонет в пестром водовороте блеска, мельтешении лиц, золотых эполетах и шуршащем шелке.

Заметив князя, я моментально внутренне подобрался. Откладывать разговор с Юсуповыми дальше не стоит. Эта проблема сидела во мне все последние дни подобно занозе под ногтем. Живешь, работаешь, ведешь светские беседы, даже смеешься, однако постоянно помнишь о ноющей боли под кожей. Я уже просчитывал тактику подхода — атаковать князя напрямую или зайти с фланга через Бориса, — как вдруг заметил рядом с ними Элен.

Подходить сейчас не стоит. Не в ее же присутствии спрашивать про ее страх? Я заставил себя отвернуться. Мой взгляд принялся усердно блуждать по гостям, дереву, стеклянным шарам — куда угодно, только подальше от ее силуэта.

Для внешнего наблюдателя я оставался праздным зевакой, лениво прикидывающим, кому бы всучить яблоко или хрустальную звезду. Внутри же мозг лихорадочно просчитывал многоходовки.

Когда она отойдет? С кем останется князь? Удастся ли перехватить их в анфиладе?

Тем временем вечер продолжал жить своей жизнью.

Музыка звучала громче, танцы в большой зале постепенно затягивали гостей. Смесь мундиров, орденов и запахов духов создавала праздничную среду, в которой человека швыряет от беспечной легкомысленности до смехотворной тревоги. Меня, по обыкновению, накрыло обоими состояниями одновременно.

Я отметил Ермолова. Присутствие подобных фигур всегда добавляет празднику легкую ноту суровости. Рядом с такими исполинами война ощущается пугающе близко — просто сюда она вошла в виде тихой светской беседы.

Толстой увидел в бальном зале кого-то из знакомых и потащил нас туда.

Он с кем-то переговаривался. Я поймал на себе взгляд Вдовствующей императрицы. Стоя в дальней части залы, она смотрела прямо на меня. В ее улыбке читалась наша общая маленькая тайна, связанная с елью. Я поклонился согласно этикету. Слегка повернув голову, она вполголоса обратилась к Александру. Государь перевел взгляд в мою сторону.

Я поклонился и ему. Вот уж Толя, чего на старости лет тебе не хватало — поклоны бить.В подобные секунды крайне важно не перемудрить. Излишнее усердие противопоказано. Один неверный оттенок — и тебя прочтут совершенно неверно. Мой поклон сочетал должное уважение.

Александр сделал приглашающий жест.

В смысле? Зачем? Сейчас?

Толстой попрощался со знакомцем, которого успел познакомить со мной, но я не запомнил его. Граф повернулся ко мне.

Его взгляд лучился удовольствием. Видать, заметил жест Александра.

— Ступай, — шепнул Толстой. — Государь ждет. И ради всего святого, воздержитесь удивлять императора, не портьте мне удовольствие. Я все же хотел бы прекратить вас именовать «недобароном».