Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 9

Я ничего этого, разумеется, не сказал. Время было не то, да и место — тоже. А вообще, умные замыслы до срока лучше держать при себе.

— Что ж, — произнес Борис тихо, так, чтобы слышал только я. — Похоже, вас сегодня окончательно перестали считать безобидным.

Я только хмыкнул.

Поклонившись Муравьёвым-Апостолам, я повернулся к адъютанту.

— Ведите.

Он двинулся вперед, а я пошел за ним через зал.

Музыка все еще играла. Екатерина, должно быть, продолжала собирать взгляды уже в новом личнике. Дамы, которые мысленно хоронили ее под вуалью, теперь наверняка давились завистью в кружевах.

Я так и не смог предположить за чем именно понадобился военному министру ювелир. Кажется, пора становиться менее заметным при дворе. Вот только как? То авария, то арест, то «реабилитация» и лечение княгини, то создание личников. И все это при непосредственном участии одной фамилии — Саламандра.

Я мысленно закатил глаза. Адъютант продолжал вести меня к военному министру Барклаю де Толли. Вот на кой ему ювелир сдался?

Адъютант распахнул дверь и кивком пригласил меня войти.

Едва я переступил порог, как пришло понимание того, что этот вызов что-то резко поменяет в моей жизни. Кабинет оказался тесным, сугубо рабочим, без намека на дворцовую пышность. Вместо кружев и музыки — запах воска и чернил. После бального шума здесь дышалось на удивление легко.

Возле стола стоял Барклай де Толли. Его я узнал сразу, методом исключения. Рядом расположился Сперанский, у стены, словно в засаде, притаился Ермолов. Чуть в стороне, сохраняя дистанцию, сидел Георг. Глядя на них, я невольно сжал голову саламандры на своей трости. Ситуация выглядела дико: зачем такому «собранию» понадобился ювелир?

Конечно, я давно перерос статус простого мастера из лавки. И все же — личный заказ для великой княжны это одно, а военный совет — совсем другой уровень допуска. Я сдержанно поклонился.

— Ваше превосходительство.

Барклай ответил на приветствие.

— Благодарю за скорый приход, мастер Саламандра. Мне нужны ответы на некоторые, скажем так, вопросы. О тверском заводе и о тех механизмах, что вы там делаете.

Отсутствие прелюдий подкупало, но оно и понятно, военные не тратили время на мишуру.

— Спрашивайте, — я подошел ближе к столу по его жесту.

На расстеленной карте Тверской губернии виднелись карандашные пометки. Мой завод явно изучали заранее, и это заставляло внутренне напрячься. Барклай продолжал стоять.

— Говорят, на вашем заводе создали новый порядок. Людей распределили по цехам, машины переделали, учет ведете. Подтверждаете?

— Истинная правда, — ответил я. — К сожалению, обычный порядок у нас часто принимают за чудо, поскольку привыкли работать по старинке, на авось.

Притормози, Толя, следи за своей речью. Но как же это было тяжело. Видать нервишки. Нужно срочно к Элен, а то и вовсе на порог не пустит. Давненько к ней не хаживал.

Ермолов отозвался лающим смешком:

— Точно сказано.

— Меня не занимают диковинки для прогулок высокопоставленных гостей, — голос Барклая оставался бесстрастным. — Я желаю знать, что из этого действительно жизнеспособно.

Сперанский подался вперед, опережая мой ответ:

— Я взял на себя смелость, Григорий Понтелеевич, рекомендовать вас не как создателя безделушек. Таких умельцев в столице пруд пруди. Вы здесь по моей просьбе, так как умеете связать воедино механизмы и людей.

Грамотная подача. Сперанский перевел разговор из плоскости «редкий зверь» в плоскость «полезный ресурс». Георг, хранивший молчание, поднял на меня тяжелый взгляд.

— Успех в танцевальном зале, — произнес он подчеркнуто ровно, — редко превращается в пользу для действующей армии.

Фраза прозвучала не очень приятно для меня, хотя в его словах была своя правда.

— Согласен, — я парировал удерживаясь от явной язвительности. Вот не нравился мне Георг почему-то. — Грохот орудий плохо сочетается с музыкой бала. Именно поэтому мы сейчас ведем этот разговор, верно?

Ермолов усмехнулся, уже не скрываясь. Сперанский хранил дипломатичное молчание, а Барклай слушал, не выказывая ни одобрения, ни враждебности. Он ждал фактов, предоставляя мне самому выбираться из-под обстрела.

— Хорошо, — министр постучал пальцем по столу. — Скажите прямо: что на вашем заводе способно функционировать без вашего личного надзора?

Даже так? Проверка на масштабируемость системы?

— Пока немногое, — честно признал я. — Собрать станок куда проще, чем приучить людей к единому стандарту. Пока контроль качества держится на Гение Кулибина — я вижу брак раньше остальных. Но костяк уже есть.

— Если изъять вас из дела на квартал? — Барклай прищурился.

— Завод не встанет. По крайней мере, пока жив Кулибин. Если и он отойдет от дел, то завод начнет понемногу перекашиваться, замедлится. Кто-то по инерции продолжит работать на совесть, кто-то примется хитрить и воровать время. В итоге все скатится к привычному российскому «и так сойдет».

Ермолов тихо рассмеялся в углу:

— И снова в точку.

— Значит, уязвимость в человеческом факторе, а не в железе, — резюмировал Сперанский.

— Железо честнее, — я пожал плечами. — Оно лопается там, где тонко. Человек же расшибется в лепешку, доказывая, что трещина — это такая задумка мастера.

Барклай провел ладонью по краю карты.

— Реально ли обучить других так, чтобы система не рассыпалась после вашего ухода и ухода Кулибина?

— Реально. Но это процесс долгий, нудный и дорогой. Нашим людям подавай творческий порыв, кропотливую выучку они презирают. А без жесткого навыка любая новинка превращается в прах.

— Что значит «навык» в вашем понимании, — поинтересовался Барклай.

— Это когда рабочий выдает качественный результат потому что иначе не умеет. И когда контролер рядом с ним не прикрывает брак ветошью, а бьет тревогу сразу.

Георг снова вклинился в беседу:

— Выходит, все держится на редкой удаче и вашей воле. Хрупкое основание для государственных надежд.

Я развернулся к нему, опираясь на трость. Чего он взъерепенился? Ревнует к супруге? Чушь же!

— Для надежд — пожалуй. Для первого рабочего прототипа — более чем достаточно. Любое серьезное дело поначалу держится на плечах немногих. Важно только успеть вырастить из этого систему прежде, чем ее растащат по кускам.

Его молчание в ответ показалось мне опасным. Ермолов тем временем подошел к столу вплотную.

— А ваши машины, — он ткнул пальцем в сторону карты, — они выживут в грязи? В поле, на морозе, после того как над ними поглумится безграмотный солдат? Или это только для чистых каморок годно?

Армейская прямота Ермолова была мне понятна. Он спрашивал о «защите от дурака» и живучести в экстремальных условиях.

— Кое-что выживет. Кое-что разлетится. Теория на бумаге всегда выглядит стройнее реальности. Проверять нужно на деле, а не в разговорах.

— Это уже стоящий разговор, — одобрил он. — А то надоели прожектеры со своими сказками.

Сперанский добавил мягко:

— Нас интересует возможность завести дело так, чтобы оно двигалось не по воле случая, а заданным ходом.

— Это возможно при наличии вертикали ответственности и единой меры для каждого участка, — ответил я. — И при условии, что за вранье о результатах будут бить по рукам без оглядки на чины.

— Сурово, — обронил Георг.

— Зато дешевле, чем исправлять за неучами, — я не остался в долгу.

Кажется, я перебарщиваю, нужно взять себя в руки. Чего ты завелся-то?

Барклай изменился в лице — в глазах блеснул интерес, он взвешивал каждое мое слово.

— Хорошо, — произнес он. — А что из ваших наработок в Твери можно применить для нужд армии уже сегодня?

Вот так. Танцы кончились. Сперанский и Ермолов толкали меня в спину, видя во мне свежую кровь и новые идеи. Георг ждал, когда я оступлюсь, чтобы раздавить. Не ясно почему. А Барклай искал в моем «ювелирном» прошлом зерно, способное прорасти на полях грядущих сражений.