Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 8

— Полезное занятие для молодых людей. Особенно если оно хоть в чем-то лечит от любви к мундирам.

— Мундир, — сказал я, — сам по себе никого не портит. Портит уверенность, что мундир уже означает ум.

Сергей опять спросил сразу по делу:

— Это вроде учения?

— Лучше, — ответил Борис. — На настоящем учении ошибка обычно дорого стоит. А тут сперва можно ошибиться на карте и уже потом, если голова не пустая, понять почему.

Мне нравилось, как он это подает, показывает вещь как она есть — умное, полезное развлечение, за которым прячется совсем не развлечение.

Я задумался. Не надо с такими, как Сергей, говорить о будущей судьбе России, о долге, о тайных обществах и прочей сладкой дряни, которой молодые головы любят травиться от безделья. Надо давать им дело, среду, круг людей, в котором острый ум получает работу. Кажется, именно этим сейчас и занимается Юсупов. Ай, да хитрец.

Сергей тем временем смотрел во все глаза на Бориса.

Это было особенно полезно. Потому что мне нужно было свести его с уже готовой орбитой. Чтобы дальше притяжение работало через их собственный интерес.

— Часто вы там бываете? — спросил Сергей у Бориса.

— Когда могу, — ответил тот. — И всякий раз жалею, что не могу чаще. У нас там, еще много такого, от чего молодой человек быстро поймет: жить можно не только между плацем и балом.

Иван Матвеевич покосился на сына с осторожностью. Он явно заметил, что разговор зацепил юношу всерьез.

— Вы, князь, с большой охотой развращаете молодежь, — сказал он.

— Упаси Бог, — ответил Борис. — Я всего лишь предлагаю ей не скучать там, где можно чему-нибудь научиться.

— А чему именно? — спросил Сергей.

Теперь я ответил сам.

— Смотреть. Считать. Не верить первому впечатлению. Не путать красивое с полезным. И еще — не думать, что все важное уже придумано до тебя.

Он согласно махнул головой.

— Если отец позволит, — сказал Сергей после короткой паузы, — я бы с удовольствием посмотрел Архангельское.

Иван Матвеевич посмотрел на него, потом на меня, потом на Бориса.

— Сперва, — сказал он спокойно, — надо пережить этот вечер и не дать Петергофу окончательно превратиться в ярмарку чудес. А там видно будет.

Ответ умный, ни «да» ни «нет». Человек просто отложил разговор.

Мне этого было довольно. Борис тоже понял все как надо.

— В Архангельском, — сказал он, — двери никого насильно не держат. Кто приезжает из пустого любопытства, тому быстро становится скучно. А кто любит настоящее дело, тот обычно находит, чем занять голову.

— Это я запомню, — сказал Сергей.

Просто принял к сведению, отложил. Такие люди полезнее прочих, они не вспыхивают, а начинают думать. Порода человека узнается по тому, когда он считает нужным молчать. А ведь слишком многие болтают не от избытка ума, а от страха, что без болтовни их не заметят.

— А что вы называете делом? — спросил он. — Простите, я не о ремесле одном. Вообще.

Хороший вопрос.

— Смотря для кого, — ответил я. — Для одного дело — это полк провести без лишних потерь. Для другого — дом держать так, чтобы в нем все стояло на своих местах. Для третьего — сделать вещь, которая служит дольше его собственной спеси. А если говорить проще, дело — это то, после чего вокруг тебя становится меньше хаоса.

Иван Матвеевич усмехнулся.

— В этом вы совершенно правы. Молодому человеку полезно видеть службу, хозяйство, производство, людей самых разных состояний. Иначе он вырастает с очень красивыми понятиями и совершенно детской неспособностью приложить их к земле.

— Да и к людям, — добавил я.

Сергей перевел взгляд с отца на меня.

— Стало быть, вы полагаете, что молодому человеку полезно видеть труд?

— Еще как, — ответил я. — Особенно если он хочет когда-нибудь распоряжаться другими людьми и не быть при этом ослом. Человека, который никогда не видел, как вещь делается руками, слишком легко обмануть блеском. Он думает, что приказ и есть созидание. А это, знаете ли, разные ремесла.

Борис, который уже знал, куда примерно разговор свернет, тут же подхватил:

— В Архангельском с этим, кстати, просто. Там очень быстро выясняется, кто способен видеть суть, а кто только любит правильный вид.

— У вас, — сказал Иван Матвеевич, — Архангельское уже второй раз за вечер звучит не как поместье, а как школа.

— Не школа, — ответил Борис. — Школы пахнут наставлениями. У нас там будет скорее место, где от наставлений быстро устают и переходят к делу.

— В Архангельском сейчас и впрямь есть на что посмотреть, — сказал я, обращаясь будто ко всем троим, а на деле, прежде всего к Сергею. — Если Иван Матвеевич когда-нибудь сочтет, что вам это не повредит, и если вам самому впрямь интересно смотреть не только на парадную сторону жизни, — полезное ремесло не грех и показать. Особенно тому, кто умеет смотреть.

Сергей покосился на отца, и я заметил в этом взгляде привычку. Видно было, что дома у них говорят примерно так же, прямо и с памятью о пользе.

Адъютанта я заметил не сразу. И, пожалуй, только потому, что разговор у нас шел хороший. Такие разговоры жалко обрывать, особенно когда только-только нащупал в человеке нужную жилу.

Адъютант двигался через зал и толпа расступалась перед ним сама, от привычки. У людей его породы даже вежливость выглядит служебной обязанностью. Он подошел, остановился на приличном расстоянии, поклонился сперва Ивану Матвеевичу, потом Борису, после чего обратился ко мне:

— Мастер Саламандра?

— Я.

— Его превосходительство военный министр желал бы говорить с вами, как только вам будет угодно.

Вот тут я и удивился.

Внутри мелькнуло очень простое и совсем не героическое: с чего бы это военному министру понадобился ювелир?

Само сочетание показалось мне на миг таким нелепым, что я едва не усмехнулся. Чего дальше ждать? Что меня позовут в Адмиралтейство рассуждать о якорных цепях? Или в Сенат — о правильном устройстве губерний?

Только смешок этот прошел быстро. Я уже слишком давно жил в этом времени, чтобы верить в случайные приглашения от людей масштаба Барклая де Толли. Если уж военный министр посылает за мной адъютанта прямо на балу, после всего сегодняшнего шума, значит, зовет он либо того, кто сумел устроить чудо в тронном зале и потому стал заметен слишком многим. Либо человека, о котором до него дошли и иные слухи.

А может, и вовсе не зовет — щупает.

Этого тоже исключать было нельзя.

Я посмотрел на адъютанта.

— Его превосходительство в зале?

— В соседних комнатах, — ответил тот. — Если вам будет удобно, я провожу.

И опять — без явного приказа. Только такой тон, при котором всякий неглупый человек понимает, что удобно должно стать сейчас.

Иван Матвеевич стал внимательнее. Он прекрасно знал цену такого вызова. Сергей смотрел иначе, чем минуту назад. До сих пор я был для него мастером с редким ремеслом и странной головой, который умеет из вещи сделать больше, чем вещь. Теперь к этому прибавилось новое: этот мастер, оказывается, нужен еще и там, где решаются дела армии. Для юноши его склада это много значит. И странное совпадение: Борис Юсупов завел тему про Архангельское и тут же меня к себе вызывает сам военный министр. Меня, ювелира… Эх, Толя, что-то творится. Знать бы еще что именно.

Борис тоже переменился сразу, будто внутренне собрался.

— Не смею задерживать, — сказал Иван Матвеевич спокойно. — Такой разговор, вероятно, не откладывают.

— Полагаю, нет, — ответил я.

Сергей добавил:

— Надеюсь, мы еще увидимся.

— И я на это рассчитываю, — сказал я.

Вот это было важно. Я только что подцепил нитку правильной приманкой и теперь приходилось эту нитку выпустить, не успев как следует потянуть. Досадно.

Я перевел взгляд на Бориса.

Если мне нужно будет собирать молодых людей в полезный круг, где их привязывают к общим задачам, то лучшей оси, чем Борис, я пока не видел. Под его именем и домом, под Архангельским, которое уже само по себе начинает становиться местом притяжения. Туда можно сводить правильных молодых дворян под карты, мастерские, устройство, выучку, порядок. И если таким способом удастся увести хотя бы часть будущей дурной энергии в полезную сторону, то еще одной трагедие будет меньше у нашей страны.