Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 7

Юноша. Даже еще не мужчина — именно юноша. Тонкий, взгляд прямой и внимательный. И какая-то удивительная чистота в чертах.

— Сын мой, Сергей, — сказал Иван Матвеевич.

Сергей?

Сергей Иванович Муравьёв-Апостол.

Вот так, Толя. Я вспомнил.

Я не подал виду. Снаружи я остался все тем же мастером после удачного вечера. А внутри вышло хуже.

Потому что я узнал его не в лицо — откуда бы? — а по имени и фамилии. В моей памяти имя и фамилия стояли под совсем иным светом, тусклым. Под виселицей, под мокрой веревкой.

Перед моими глазами была жуткая, кривая, стыдная сцена, когда петля не выдерживает как надо и человека приходится вешать второй раз, и он — если верить историческим слухам — успевает бросить в лицо всей стране страшную, простую правду: «Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют».

Именно по этой фразе я и запомнил его из учебника истории. Или это был Рылеев?

Снаружи я, разумеется, не показал своего смятения. Да и не стоит показывать людям, что именно меня цепляет.

Сергей стоял рядом с отцом и смотрел будто сразу на все. Такой взгляд у юнцов бывает редко. Этот — внимательный.

Иван Матвеевич между тем продолжал разговор.

— Должен вам сказать, мастер, — произнес он, — сегодня вы заставили двор увидеть одну и ту же женщину дважды. А это, полагаю, удается не каждому.

— Мне повезло с моделью, — ответил я.

Он чуть улыбнулся.

— Скромность хороша в молодом офицере и в дурном поэте. В мастере я предпочитаю точность. Обычный ювелир украшает, хороший — подчеркивает достоинства. Вы же, если не ошибаюсь, умеете делать иное… вы меняете выражение власти.

Вот это уже было интересно. Разговор пошел не про «ах, как блестит». Он увидел принцип, и это мне понравилось.

— Власть, Иван Матвеевич, — сказал я, — вещь не всегда врожденная. Иногда ей приходится немного помочь.

— Вот именно. — Он посмотрел на дверь, в которой скрылась Екатерина. — Вы заставили всех смотреть на беду по-другому. Мнится, это больше чем ремесло.

Я хотел отшутиться, но не стал. Зачем? Человек говорил умно. Таких стоит слушать внимательно.

— Ремесло, — ответил я, — тем и хорошо, что его обычно недооценивают. Пока люди думают, что перед ними просто золото и камни, можно успеть сделать кое-что полезное.

Сергей поднял глаза. До этого он молчал и слушал.

— А как вы поняли, — спросил он, — что шрам надо оставить?

Вопрос был хорош, без нарочитой глубины.

— Потому что его все равно увидят, — сказал я. — Если начать врать, ложь будет видна первой. В таких вещах лучше не прятать, а подчинять.

— То есть вы не скрыли рану, а заставили ее служить?

— Примерно так.

Он подумал немного, потом спросил еще:

— А второй личник… он ведь сделал ее совсем другой. Как это возможно, если лицо то же самое?

Я посмотрел на него внимательнее.

— Лицо то же, — сказал я. — Свет другой. Линия другая. И ожидание у тех, кто смотрит, тоже другое. Этого вполне хватает. Люди ведь глазами видят мало. Больше — головой, а в голове у каждого свой беспорядок.

Иван Матвеевич усмехнулся.

— Сергей, запомни. Это одна из самых полезных мыслей, какие ты сегодня услышал.

— Я запомню, — сказал тот спокойно.

И ведь видно было, что запомнит.

Я украдкой присматривался и к отцу, и к сыну. Иван Матвеевич мне нравился все больше. Он был человеком без дешевой восторженности. Из тех, кто способен отличить дельного человека от ловкого трюкача, что в нашем отечестве, уже почти редкая добродетель.

Сергей был другим. В нем пока еще не закаменели черты, не нарос тот слой взрослой осторожности, который потом часто называют характером. Но ум уже работал. Сергей не любовался результатом, а пытался понять, из чего тот сложился. Вот это и зацепило меня в нем.

Потому что передо мной стоял тот самый человеческий материал, который Россия обычно пускает либо в герои, либо на убой. Третьего у нас почему-то почти не бывает.

От этой мысли меня передернуло внутренне, хотя снаружи я, надеюсь, остался все тем же вежливым мастером.

— Вы сегодня, должно быть, устали от чужих глаз, — сказал Иван Матвеевич. — И все же я рад, что успел подойти. Приятно иной раз встретить столь необычного человека.

Я вежливо поклонился, посмотрел на его сына и снова увидел будущую страшную развязку, о которой он сам пока не знает ничего. Слишком рано я начал встречать живых людей в компании их собственной смерти.

Я отогнал эту мысль. Не место ей было сейчас.

Разговор шел легко, ровно, а внутри у меня тем временем укладывалась неприятная и вместе с тем полезная мысль. Таких, как Сергей, нельзя оставлять на самотек. Их нельзя отдавать казенной службе, пустой светской болтовне или будущему раздражению на государство. Из таких потом получаются люди, которые либо держат страну, либо однажды лезут ее ломать, думая, что тем спасают.

В этот момент я заметил Бориса. Он стоял возле отца, чуть в стороне. Князь Юсупов-старший разговаривал с двумя важными господами, и разговор у них был явно не бальный: без улыбок и пустых жестов, со скучным выражением лиц. Борис в эту беседу не лез. Просто был рядом. Иногда коротко отвечал, когда к нему обращались. Сразу было видно, что это человек, которого уже начинают вводить в настоящий круг.

Он дождался, когда отец освободит его взглядом, и подошел к нам.

— Иван Матвеевич, — сказал он, поклонившись. — Рад видеть вас. Сергей Иванович.

Они ответили ему без натуги. Значит, имя его в их кругу уже звучало. Полезное наблюдение.

Потом Борис повернулся ко мне.

— Григорий Пантелеич, — сказал он, — я, признаться, думал, что после сегодняшнего вечера вас у меня отберут.

— Кто именно? — спросил я.

— Все понемногу, — ответил он. — Одним понадобятся ваши камни, другим — ваши выдумки, третьим — ваши нервы. После такого человек уже не принадлежит только своим заказчикам.

— Я и прежде им не принадлежал, — сказал я. — Просто теперь это заметили даже те, кто обычно смотрит мимо.

Борис усмехнулся.

— Тем хуже для них.

Сергей внимательно нас слушал. Иван Матвеевич тоже, и мне это нравилось все больше — не перебивает и не перетягивает разговор на себя. Такие люди ценны уже тем, что умеют не мешать мысли.

— Архангельское после всего этого, — продолжал Борис, — кажется мне все менее пригодным для одной только хозяйственной жизни.

— А оно никогда для нее одной и не годилось, — сказал я.

— Вот и я о том. У нас там, Иван Матвеевич, есть вещи занимательнее прогулок по аллеям.

— Верю охотно, — ответил тот. — Об Архангельском теперь говорят чаще, чем о некоторых полках.

— Полки там тоже в каком-то смысле будут присутствовать, — сказал Борис уже с заметным удовольствием.

Сергей перевел на него взгляд.

— Что это значит?

Вот тут я и насторожился. Что-то Юсупов-младший слишком разоткровенничался. Или это намеренно?

Борис поймал мой взгляд и, надо отдать ему должное, не стал играть в загадочного хозяина тайн. Сказал просто:

— У Григория Пантелеича в одном из помещений планируется занятная штука. Кто военной темой интересуется, того оттуда потом за уши не оттянешь.

— Что за штука? — спросил Сергей.

— Карты, — ответил Борис. — Большие. На столах. С отметками, линиями, позициями. Можно двигать полки, прикидывать марш, спорить, где ошибка, где ловушка, где снабжение развалится, а где противник упрется в реку и сам себя закопает. Думаю, будет затягивать хуже картежного стола.

Вот теперь Сергей оживился уже открыто.

— Военные карты?

— Рабочие. — Вмешался я. — Для людей, которым интересно как идет полк, где встанет, чем будет есть и где погибнет, если им командует дурак.

Иван Матвеевич коротко рассмеялся.