Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 17

Весь этот сумасшедший день мой инвентарь был полон козырей. Великая княжна получила личник. Императрица — уникальный камень. Даже Барклаю досталась ценнейшая информация. На порог же этого дома я притащил только самого себя. Отсутствие материального аргумента, способного говорить вместо владельца, для профессионального ювелира граничит с профнепригодностью.

Глядя на Элен, оставалось лишь признать бессилие.

Поиски хотя бы одной спасительной фразы заняли пару секунд и с треском провалились. Думаю, что сердится она на то, что я давно тут не был — это логично. Оправдываться дикой занятостью? Заявить о постоянных мыслях о ней стоя посреди будуара с пустыми руками? Или начать вываливать подробности бала, интриг вокруг Екатерины и кулуарных разговоров с министрами? В подобных отчетах неизбежно сквозит скрытое самолюбование, даже если мысленно клянешься себе в простой констатации фактов. Меньше всего Элен сейчас нуждалась в сводках о моей бурной жизни где-то там, за пределами этого дома.

Она по-прежнему хранила безмолвие у окна.

Тишина выбивала почву из-под ног. В этой паузе право первого хода передано мне. В подобные секунды мужской мозг фиксирует очевидное — вся твоя хваленая изворотливость летит в Тартарары, когда на руках нет никаких козырей.

Взгляд скользнул по комнате. Хаотичная россыпь на туалетном столике привлекла внимание: пара шпилек, булавки, узкая лента, портновские ножницы, сложенный вдвое лист плотной бумаги, обрезок кружева, катушка. Обычный дамский беспорядок.

Меня посетила интересная мысль.

Приблизившись к я внимательно разглядывал материалы. Бумага оказалась отличной выделки — плотная, с мягким сгибом. Из такой выходит прекрасный бутон, стоит только убрать спешку и избежать дешевой красивости. Лента отлично ляжет в основу, придавая конструкции законченный, взрослый вид. Булавка обеспечит фиксацию формы, шпилька задаст жесткий центральный стержень, а нитка при необходимости стянет конструкцию намертво.

Разгладив лист на столешнице, пальцы взялись за работу.

Единственный доступный мне сейчас язык состоял из сгибов и надрезов. Свернув бумагу плотной полосой, я прошелся по ней лезвиями ножниц — почти бесшумно, срезая углы и намечая будущие лепестки. Раскрывая заготовку край за краем, большие пальцы мягко выгибали каждый элемент наружу, вдыхая в плоский силуэт объем и жизнь. Легкий нажим ногтем по кромке закрутил волокна. Следом заготовка сложилась в обратную сторону: сердцевина ушла в плотную скрутку, внешний контур получил свободу. Лента охватила основание тугим кольцом у самой чашечки. Никаких бантов, только строгий перехват. Булавка сшила слои воедино, а загнанная внутрь шпилька превратилась в надежный каркас.

Я настолько увлекся, что не смотрел на окружающее пространство. А ведь я еще помню как это все делается. Последний раз я делал такое для маленькой дочурки. Страшно вспомнить как давно это все было.

Я усмехнулся. Мир мог трещать по швам, женщины — оскорбленно хлопать дверьми, императрицы — плести интриги, а министры — устраивать проверки на прочность. Руки все равно маниакально искали порядок и логику: где согнуть, где дать натяжение, где отпустить допуски.

Завершив стяжку основания и выправив один торчащий лепесток, грозивший сломать симметрию вещи, я наконец поднял голову.

Элен смотрела прямо на меня. Взгляд опустился на мои ладони.

Перелом в атмосфере произошел именно сейчас. Возведенная ею глухая стена дала трещину. Вероятно, изначально мои манипуляции у стола расценивались как жалкая попытка потянуть время перед трудным разговором. Осознание того, что я занят не ею, зацепило ее.

— Ну разумеется, — произнесла она. Тон оставался идеально ровным, зато темп речи заметно ускорился. Безошибочный маркер: точка кипения пройдена.

— О чем вы?

— Именно об этом. Иначе у вас просто не выходит.

Оставив ножницы на столе, я развернулся:

— Чего именно не выходит?

— Быть обычным человеком, — она сузила глаза. — Говорить прямо. Приходить вовремя. Перестать исчезать неделями, чтобы потом появится среди ночи. Вам необходимо выстроить между собой и миром баррикаду из вещей. Камень, металл, очередная гениальная придумка. Да вот хотя бы сейчас.

Подойдя ближе, Элен выдала настоящую живую эмоцию, долго копившуюся под коркой светского приличия.

— Со всеми одна и та же история, — чеканила она. — Для каждого приготовлено нечто. Великим княжнам, двору, министрам. Вашим заводам, станкам, проектам, этой бесконечной веренице людей, которых вы спасаете, достаются ваш ум, силы и время. А на этот порог вываливается то, что случайно прибило ветром. Выжатые остатки дня. Жалкие ошметки вас самого.

Возразить было абсолютно нечего. Картинка складывалась именно так.

Сравнивая этот разнос с недавней беседой у военного министра, я вынужден был признать: у Барклая ставки были смехотворными. Там требовались мои знания, чертежи и гений. Здесь же выставили счет на самого меня. Запросили самую дефицитную, разорванную на тысячи мелких кусков валюту — обыкновенное человеческое время.

— Я узнаю о вашей жизни от третьих лиц, — Элен сбавила громкость. — Вы вечно где-то там. Кого-то поражаете, спасаете империю, занимаетесь архиважными вещами. Умудрились чуть ли не в тюрьму сесть. В итоге на всех хватает вас, а мне отводится жалкий зазор между задачами.

Ее взгляд впился в мое лицо.

— Мне нужно ваше время, — уронила она.

Вот так-то, Толя. Именно этот ресурс я совершенно не умел дозировать. Камни, каторжный труд, смертельный риск — пожалуйста, забирайте оптом. Зато времени хронически не хватало.

Мой взгляд снова упал на бумажный цветок. Тут уж невозможно было откупиться изобретательностью, задавить оппонента масштабом решаемых задач или прикрыться государственной пользой. Передо мной стояла женщина, сытая по горло статусом «отложенного дела».

Быстрых технических решений для таких системных сбоев не существует.

Аккуратно выровняв ленту у основания бутона и добившись идеальной посадки, я встал, сделал несколько шагов к Элен и молча протянул поделку Элен.

Бумажный цветок перекочевал в ее сторону не сразу. Она изучала сначала мою ладонь, затем саму конструкцию. Лишь после этого ее глаза встретились с моими. Взгляд ощутимо изменился, потеплел.

— Это, стало быть, и есть ваш ответ?

— Исключительно то, что успел собрать здесь, — отозвался я. — В вашем присутствии и лично для вас.

Два пальца приняли розу с грацией. Элен слегка повернула поделку, оценивая ее. Плотная бумага издала едва слышный шорох. Отблеск свечи скользнул по выгнутому краю лепестка, сразу лишая предмет статуса глупого пустяка. В ее руках оказалась маленькая вещь, впитавшая в себя пару минут сфокусированной работы, без малейшего участия денег или заготовленных заранее хитростей.

Элен издала тихий смешок, покосившись на меня.

— Вы совершенно невыносимы.

Ее взгляд снова опустился к цветку. Большой палец мягко прошелся по ленте у чашечки, разглаживая ткань. Верный признак: человек никогда не станет инстинктивно обихаживать предмет, готовый к возврату.

— Время, — повторила она. — Единственная вещь, что мне нужна от вас.

Ввязываться в спор сейчас я не собирался, да и не стоит спорить с женщиной в такой момент.

— Бутон просто формулирует мои мысли гораздо точнее, чем сейчас способен сделать мой собственный язык.

Элен подняла глаза.

— И как это понимать?

— Очевидная вина. Вдобавок — раз уж ума не хватило заявиться вовремя, мне категорически претила мысль стоять перед вами с пустыми руками.

Короткий, тяжелый вздох вырвался у нее почти через силу.

— Вот за эту черту я ненавижу вас сильнее всего.

Я вопрошающе приподнял бровь.

— Ваша способность включать обезоруживающую честность в моменты, когда вас хочется придушить. Это лишает всякой возможности злиться до конца.

— Крайне полезная для выживания штука.

— Отвратительная штука.

Удержаться от короткой усмешки не вышло. Заметив это, Элен качнула головой, признавая локальное тактическое поражение, однако до полной капитуляции было еще далеко.