Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 16

— Какое именно?

— Когда человек, который весь вечер вертел половиной империи, стоит под дверью и волнуется сильнее, чем у Барклая.

Я повернулся к нему.

— Я не волнуюсь.

— Ага, конечно, — фыркнул он.

Я не ответил. А зачем? В дружбе есть неприятная роскошь: некоторые люди могут сказать про тебя правду раньше, чем ты сам решишься ее признать.

За дверью послышались быстрые шаги.

Я вдруг улыбнулся, понимая, что она будет рада меня видеть. Просто слишком долго не виделись и слишком многое за это время произошло.

Вот на этой глупой, теплой, почти мальчишеской уверенности все и держалось ровно одну секунду.

Дверь распахнулась.

Элен стояла на пороге. На лице у нее жила та первая, непроизвольная готовность к радости, которая у женщин мелькает раньше, чем они успевают одернуть себя. Она была прекрасна. Свет из комнаты падал ей на лицо и плечи, я успел увидеть, что она действительно обрадовалась.

Глаза вспыхнули, рот дрогнул. Она улыбнулась.

А потом будто что-то вспомнила.

Улыбка умерла прямо у меня на глазах.

— Элен… — начал я.

Поздно.

Она даже не посмотрела на Толстого. Он мог с таким же успехом быть вешалкой у стены. На меня она посмотрела коротко, даже с какой-то злостью и явным типично женским желанием немедленно наказать виновного.

После чего со всей силы захлопнула дверь у нас перед носом. Именно со всей силы.

Хлопнула так, что в коридоре отозвалось хлопком и я невольно моргнул. Где-то внутри, за дверью, дрогнуло стекло. На лестнице внизу кто-то, наверное, даже поднял голову.

На миг стало так тихо, что я услышал собственное дыхание и то, как Толстой рядом еле удерживает смех.

Я медленно повернул голову к Федору Ивановичу.

Он смотрел на дверь с выражением человека, который только что увидел редкое зрелище.

Потом перевел взгляд на меня и сказал почти ласково:

— Ну тут уж сам, братец. Не помогу.

— Федор Иванович, — проговорил я очень спокойно, — если ты сейчас засмеешься, я тебя убью.

— Потому и ухожу, — ответил он быстро.

И, не давая мне опомниться, шустро начал отступать к лестнице.

— Ты это все нарочно, — сказал я.

— Да нет же, — отозвался он уже с нижней ступени.

Мне даже послышался то ли всхлип, то ли хрюк.

Я выдавил из себя:

— Поганец.

И он исчез вниз так поспешно, что мне даже стало легче. Еще немного — и я бы стукнул бы его тростью.

Слуга, который тактично стоял в стороне, смотрел в пространство. Он всем своим видом показывал, что ничего не видел, ничего не понял и вообще существует лишь для того, чтобы вовремя подать свечу.

Я остался один перед закрытой дверью.

Оставшись один перед закрытой дверью, я несколько секунд просто переводил дух. Стоять перед дверью после дворца, бала, камня, Барклая и всей этой сумасшедшей карусели оказалось на удивление полезно. Отрезвляет, знаете ли.

Отступать не в моих правилах. Костяшки пальцев несильно ударили в дерево — ровно настолько, чтобы обозначить мое присутствие.

Тишина.

Выждав мгновенье, я повторил стук, чуть громче. Ломовой напор тут явно не годился. Лезть напролом к рассерженной женщине не стоит. Уж мой опыт говорил о том, что тут нужно упорством, а не напором.

В полушаге стоял слуга с физиономией профессионального манекена. И на кой он тут сдался? В приличных домах такие экземпляры заменяют мебель, разве что снабжены глазами. Видят всё, соображают быстрее нужного, искусно имитируя при этом немоту.

Впрочем, слова тут излишни. Отношение к визитеру, долбящемуся ночью к хозяйке, читалось на его лице бегущей строкой. Деревянная неподвижность скул и напряженные уголки губ выдавали крайнюю степень неодобрения. Еще немного, и моя персона перейдет для него в категорию стихийных бедствий.

Третий стук заставил лакея едва заметно выпрямиться. В воздухе отчетливо запахло раздражением. Хорошая прислуга злится исключительно на нарушение правил: устоявшийся порядок дома дал трещину из-за чужого ослиного упрямства.

Что ж, сегодня у меня не было иного выбору, пусть терпят.

Пальцы отбили четвертую дробь.

— Сударь, — выдавил он вполголоса. — Мадам, вероятно, уже почивают.

— Сомнительно, — хмыкнул я.

В ответ — театрально прикрытые веки. С такой нежной выразительностью меня только что мысленно занесли в реестр неизбежных катастроф.

Пятый стук.

Ситуация отдавала откровенным абсурдом. Радоваться под дверью дамы, доведенной твоими стараниями до бешенства, способен разве что контуженый. Однако меня накрыла смешливость, рождающаяся из полного сюрреализма происходящего. Весь вечер я побеждал оппонентов, обходя высший свет на поворотах, а теперь выклянчивал право на аудиенцию в дорогом особняке посреди ночи.

Изнанка придворного блеска во всей красе.

Очередной удар в дверь. Ничего, упрямства у меня много, на троих хватит.

За деревянной преградой наконец-то зашуршало. Едва уловимый шорох быстро перерос в уверенные женские шаги. Стоявший рядом лакей тоже уловил шум, хотя его физиономия сохранила мраморность.

Отлично. Хозяйка идет.

Пришлось приосаниться. Большой палец машинально погладил голову саламандры, пока вторая рука смахнула невидимую пылинку с рукава. Классическая человеческая моторика перед прыжком в неизвестность.

Дверь распахнулась рывком, пропуская все стадии кокетливого приоткрывания. Подобная резкость безошибочно выдавала градус кипения.

На пороге возникла Элен.

Вся светская мишура испарилась. Красивое лицо дышало морозом. В ней поразительно органично уживались противоположности: обида соседствовала с королевским достоинством. Этот коктейль сейчас был готов рвануть.

Отвесив короткий поклон, я выдал дежурное:

— Сударыня.

В ответ — тишина. Слишком много чести для простого приветствия.

Ее короткий взгляд расставил все точки над «i». Накопленная злость требовала выхода, видимо. Сделав шаг в сторону, она освободила вход в комнату.

Молчаливое приглашение внутрь я посчитал дурным предзнаменованием.

Лакей сделал едва уловимый жест рукой. Наши мысли явно шли параллельным курсом: либо инцидент сейчас исчерпает себя, либо бессонная ночь обеспечена всему персоналу. Проскользнув мимо слуги, я оказался в комнате. Дверь за спиной встала на место, отрезая пути к отступлению.

Будуар обволакивал мягким светом. Внешний шум остался снаружи.

Элен плавно переместилась к окну. Ровная походка без излишнего драматизма. Встав вполоборота, она уперлась взглядом в стекло, коснувшись пальцами тяжелой портьеры. Подсвеченный свечами профиль казался высеченным из камня. Никаких предложений присесть или вопросов о цели визита. Вот так, ни единого слова.

Да уж, Толя… Попал, так попал.

Кричащая женщина оставляет пространство для маневра — в ее монолог можно вклиниться с извинением, шуткой или встречным аргументом. Молчащая дама в разы опаснее. В таких случаях тебе предоставляется эксклюзивное право самостоятельно вычислить глубину своего падения. Проблема в том, что мужской мозг в подобных критических условиях обычно загружает нужные данные с опозданием.

Пришлось буквально врасти в пол, включился базовый инстинкт самосохранения, спасающий от непоправимых ошибок. Любое резкое движение, интонация, попытка съехать на светскую болтовню или начать лепить неуклюжие комплименты — и детонатор сработает.

В небольшом пространстве будуара повисло напряжение. Желтые язычки свечей выхватывали из полумрака брошенные на столик перчатки, раскрытый томик, забытый на спинке кресла шарф. Отголоски бальной суеты безнадежно вязли в толстых стенах. Мое внезапное ночное вторжение в этот обособленный женский микрокосм смотрелось откровенно невыгодно.

Даже подарка какого-нибудь не прихватил. Припомню я это все Толстому.