История "не"скромной синьоры (СИ) - Зимина Юлия - Страница 32

— Редкость, говоришь? — лорд Арион поднялся с кресла и подошёл ко мне. Он положил тяжёлую руку мне на плечо. — Знаешь, Лестр, твоя мать тоже была редкостью. И у неё тоже не было ни гроша за душой, когда я её встретил. Зато гордости было на троих королев.

— К чему ты клонишь? — я напрягся.

— Ни к чему, — он хитро улыбнулся. — Просто наблюдаю и делаю выводы. Я пойду, а ты доешь ужин, иначе кухарка обидится.

Дверь закрылась, оставив меня в звенящей тишине. Я стоял у окна, глядя на сад, и чувствовал себя как-то странно. По кабинету были разбросаны чертежи с незаконченным арбалетом, но мысли тянулись не к нему, а к тому, что рассказал Корн…

— Значит, ты не взяла золото Гроберта, хотя так в нем нуждаешься, — на губах растянулась улыбка. — Гордая, — хмыкнул я. — Гордая и правильная. Интересно.

Эля

Рассвет застал меня с кистью в руке. Последняя звезда таяла в розовеющем небе, а я наносила финальный штрих — крошечный блик в глазах нарисованной Амалии.

Отступила на шаг, с трудом разминая затёкшую спину, и посмотрела на результат бессонной ночи.

С листа на меня смотрела не просто дочь князя. Это была девушка-весна, девушка-мечта. Она сидела в окружении диковинных цветов — синих роз с серебряной каймой и золотистых лилий, светящихся изнутри. Её платье, лёгкое и воздушное, казалось сотканным из утреннего тумана, а в волосах играли солнечные зайчики. Но главным было лицо. Не кукольная маска светской львицы, а живое, открытое лицо человека, который умеет мечтать. В её взгляде читалась та самая внутренняя сила и доброта, которые она так старательно прятала от света.

Я была уставшей до дрожи в коленях, глаза слипались, но внутри пело счастье. Я вложила в этот портрет всю душу, всё своё мастерство и благодарность за поддержку дочери князя.

— Получилось... — прошептала я в тишину спящего дома.

Понимала: если этот портрет понравится Амалии, то двери в высший свет для меня откроются сами собой. Её подруги, знатные дамы, непременно тоже захотят перенести свое изображение на бумагу. Это означало заказы, деньги, стабильность. Честный заработок, который позволит мне выкупить наш дом и дать детям всё необходимое. Но я старалась не только из-за материальных благ, мне действительно хотелось отблагодарить Амалию за её помощь и доброту.

Приведя себя в порядок и смыв следы бессонной ночи ледяной водой, я вышла на кухню. Лила и Май уже проснулись.

— Эля! — Маюшка подбежал ко мне, заглядывая в глаза. — Ты закончила? Покажешь?

Я торжественно кивнула и пригласила детей пройти к портрету.

Они ахнули.

— Как живая... — прошептала Лила, не в силах оторвать взгляд. — Такая красивая!

— Эля, ты настоящая волшебница! — заключил Май, улыбаясь.

Их восторг придал мне сил.

Позавтракав на скорую руку, я тщательно упаковала портрет, поцеловала детей и вышла за ворота.

Дорога до особняка князя Лерея пролетела как в тумане. Я волновалась. А вдруг переборщила с фантазией? Вдруг Амалия сочтёт это слишком смелым? Или наоборот ей чего-нибудь будет не хватать.

Стража у ворот, завидев меня в наемном экипаже, расступилась без единого вопроса — видимо, распоряжение хозяйки.

У парадной лестницы меня встретила служанка и с поклоном пригласила внутрь.

Я вошла в холл и невольно залюбовалась. В прошлый раз видела только сад, но дом изнутри оказался не менее прекрасным. Здесь не было кричащей, давящей роскоши. Изысканная лепнина, светлые стены, высокие окна, пропускающие море света. В вазах стояли свежие цветы, наполняя воздух тонким ароматом. Во всём чувствовалась женская рука — мягкая, заботливая, создающая уют, а не музейная холодность.

— Эля! — звонкий голос разнёсся под сводами, заставив меня вздрогнуть.

По широкой мраморной лестнице сбегала Амалия. Она, казалось, забыла про все правила этикета: щёки раскраснелись, глаза лихорадочно блестели, а пышные юбки платья взлетали при каждом шаге.

— Вы приехали! — она подбежала ко мне, сияя искренней, дружеской улыбкой. — Я места себе не находила с самого утра! Всё смотрела в окно! Так вас ждала!

Вокруг нас начали собираться слуги — кто-то протирал пыль, кто-то нёс поднос, но все замедляли шаг, с любопытством поглядывая на взбудораженную хозяйку.

— Ну же! — Амалия буквально подпрыгивала от нетерпения, словно маленький ребёнок перед рождественской ёлкой. — Покажите! Я умираю от любопытства!

Я попыталась скрыть улыбку — видеть аристократку в таком состоянии было невероятно забавно и трогательно. Но губы сами собой растянулись.

— Прошу вас, — я осторожно сняла плотную обёрточную бумагу и развернула портрет к ней.

В холле повисла тишина. Даже слуги замерли, вытянув шеи.

Улыбка медленно сползла с лица Амалии. Её глаза расширились, рот слегка приоткрылся. Она застыла, глядя на своё изображение, и вся краска схлынула с её щек. А потом в глазах аристократки заблестели слёзы.

У меня внутри всё оборвалось. Сердце рухнуло куда-то в пятки. Не понравилось? Я сделала что-то не так? Обидела её? Исказила черты?

Амалия взяла портрет дрожащими руками, поднесла ближе к лицу и шмыгнула носом — громко, совсем не по-светски. По её щеке скатилась крупная слеза.

Паника накрыла меня с головой. Слуги переглядывались, явно не понимая, что происходит — то ли звать лекаря, то ли выгонять художницу.

— Леди Амалия... — я шагнула к ней, чувствуя, как холодеют ладони. — Простите... Вам не нравится? Я... я могу всё исправить! Скажите, что не так? Я перерисую! Бесплатно! Не возьму с вас ни медяка, только не плачьте! Я уберу эти цветы, сделаю фон строже, я...

Амалия медленно подняла на меня взгляд. И я осеклась.

В её мокрых от слёз глазах плескался не гнев и не разочарование. Там был неописуемый, благоговейный восторг, смешанный с такой глубокой болью, что мне стало не по себе.

Она бережно, словно величайшую святыню, передала портрет подоспевшей служанке, а потом... бросилась мне на шею.

Крепко обняв меня, дочь князя уткнулась лицом мне в плечо.

— Ни за что! — её голос дрожал и срывался. — Слышите, Эля? Ни за что не смейте в нём ничего менять! Он... он потрясающий! Это лучшее, что я видела в своей жизни!

Я стояла, оцепенев, и неловко похлопывала дочь князя по спине.

— Но... почему вы плачете? — спросила осторожно. — Я испугалась, что испортила всё.

Амалия отстранилась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, совершенно не заботясь о манерах. Она снова посмотрела на портрет, который служанка держала так, словно это была корона империи.

— Потому что здесь... — она судорожно вздохнула. — На этом портрете я — копия своей мамы. В молодости. До того, как она заболела. У отца есть один её портрет в кабинете, но там она строгая, официальная. А здесь... Вы нарисовали её душу. Тот свет, о котором мне рассказывал отец. Она ушла в мир духов, когда я была совсем крошкой. Почти не помню её лица, только тепло рук. Но глядя на этот рисунок... я словно встретилась с ней. Понимаете? — аристократка повернулась ко мне и сжала мои руки в своих. — Спасибо вам, Эля. Вы подарили мне не просто портрет. Вы вернули мне частичку моей матушки.

Эля

Трогательный момент единения с Амалией был прерван звуком закрывающейся двери наверху. Тяжёлая, глухая тишина мгновенно накрыла холл, заглушая шёпот слуг и всхлипывания дочери князя.

Я подняла голову.

На верхней площадке той самой широкой мраморной лестницы, по которой совсем недавно порхала Амалия, стоял мужчина. Сразу поняла, что это Князь Лерей.

Даже издалека его фигура подавляла. Высокий, с разворотом плеч, выдающим бывшего воина, он казался высеченным из камня. Его седые волосы были аккуратно уложены, камзол сидел безупречно, а во всём облике сквозила та спокойная, холодная уверенность человека, который привык повелевать судьбами империи. Но самым страшным был его взгляд — цепкий, пронизывающий, не упускающий ни одной детали.