Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 32

Несмотря на столь важное, хотя и косвенное признание, Сталин всё же отважился рьяно защищать резолюцию Рыкова, однако весьма своеобразно. «Тут товарищ Троцкий, — продолжал генсек, — говорил, что я в своей речи в комиссии сказал, что девять десятых поправок Троцкого считаю правильными. Это верно. Я готов подтвердить это здесь». Но почему-то не стал уточнять — что же конкретно из предложений Троцкого вполне приемлемо. Ушёл от их содержания, перейдя к иному. «Почему мы их не приняли? — задался Сталин вопросом. — Потому что всё, что есть правильного в поправках Троцкого, было уже учтено в тезисах товарища Рыкова».

Могли ли участники пленума понять что-либо из таких объяснений? Вряд ли. Скорее всего, они должны были посчитать: и Рыков, и Троцкий, и Сталин заодно, а проект резолюции полностью отвечает их взглядам.

Перейдя же к поправкам Каменева, генсек заговорил иначе — подчёркнуто грубо. Недопустимо грубо: «Установка резолюции товарища Каменева такова, что она в нос бьёт, режет слух и не совмещается с духом резолюции товарища Рыкова как по своему пессимизму, так и по тому удару по крестьянству, который рекомендуется в резолюции товарища Каменева. Понятно, что мы не могли принять ни пессимизм, ни удар по крестьянству. И мы эти поправки, то есть резолюцию товарища Каменева, также вынуждены были отвергнуть».

Лишь после такой своеобразной психологической обработки аудитории Сталин перешёл к конкретным замечаниям. И вновь начал с Троцкого, предъявив ему четыре претензии.

1. «Насчёт урожая, который при тех условиях, о которых товарищ Троцкий говорил: может будто бы дезорганизовать нашу экономику.

Я лично не могу согласиться с этим положением. Мы до сих пор строили всё дело так, что индустриализация должна базироваться на постепенном подъёме благосостояния деревни. Постепенный подъём благосостояния деревни выражается, между прочим, в хорошем урожае.

А у товарища Троцкого выходит, что хороший урожай опасен, что хороший урожай может дезорганизовать экономику».

Здесь Сталин сознательно исказил высказанные Троцким замечания, в которых всего лишь напоминалось о происшедшем минувшей осенью. О высоком, весьма высоком урожае и о том, что зажиточные крестьяне, включая кулаков, обладатели 60 процентов товарного хлеба, просто отказались его продавать государству. И сорвали тем выполнение всех планов — и экспортных, и импортных. Сделали то, в чём всё время не хотели признаваться правые, ощущая за то свою прямую вику.

2. «С чем нельзя согласиться — это… установка в деле выработки планов, которую даёт Троцкий в своих поправках. Можно ли отставать от хода развития промышленности при постройке планов (индустриализации. — Ю.Ж.)? Нет, нельзя. Можно ли забегать вперёд, не считаясь со средствами? Нет, нельзя. Нужно идти в уровень, не отрываясь от индустрии и не отрывая индустрию от сельского хозяйства.

Товарищ Троцкий не говорит прямо, что нужно забегать вперёд, но он даёт такую установку, что у него замечается опаснейшее забегание вперёд. Получается отрыв от почвы, отрыв развития индустрии от сельского хозяйства».

Отвергая данное предложение Троцкого, Сталин ничего нового не говорил. Просто повторил старые аргументы Рыкова, призывавшего не торопиться с проведением индустриализации, не обгонять по темпам развития промышленности темпы роста сельского хозяйства.

3. «Товарищ Троцкий требует пересмотра вопроса о водке (восстановления сухого закона. — Ю.Ж.). Но это легче сказать, чем сделать. Водка нам даёт резерв миллионов триста рублей, абсолютно для нас необходимых. Нам сейчас дорог каждый десяток миллионов резерва. Наше положение не таково, чтобы мы могли пренебрегать такими резервами».

Вот тут Сталин был абсолютно прав. Восстановление монополии государства на производство 40-градусной водки в 1925 году действительно оказалось весьма своевременным. Такая мера не только укрепила червонец, пусть и временно, но и восстановила наполнение бюджета. Что же касается старого утверждения Троцкого, что тем самым начинается спаивание населения, то это было заблуждением. И без продажи водки люди десять лет — с августа 1914 года — гнали и потребляли самогон в огромном количестве, с чем бороться оказалось невозможным.

4. «Отрицательное отношение к доходам от внешней торговли… Добьёмся ли мы активного баланса в 100 миллионов, мы, конечно, не знаем. Это зависит от наших экспортно-импортных операций. Но то, что мы уже переходим от пассивного баланса к активному сальдо, — это факт, чего никто не может отрицать».

И здесь Сталин встал на защиту правых, не один год рассматривавших доходы от внешней торговли основным, если не единственным источником финансирования восстановления промышленности, индустриализации. Такие расчёты не предусматривали только одного — мирового экономического кризиса, который мог вообще прекратить советский экспорт (как это и произошло в 1929 году).

Вот эти четыре поправки, предложенные Троцким, Сталин отвёл. А что же предложил взамен? И отринул ли саму идею индустриализации? Оказалось, нет. Правда, для начала ему пришлось порассуждать о «кулацкой забастовке» осенью 1925 года, прямо не называя её.

«Какова должна быть наша резолюция, — обратился Сталин к участникам пленума, — на какие вопросы она должна ответить прежде всего? Она должна ответить на те затруднения, которые наметились у нас ещё до XIV съезда (Сталин, как и все, постоянно использует этот эвфемизм, чтобы не говорить прямо: кризис, порождённый кулацкой забастовкой в ходе хлебозаготовительной кампании осенью 1925 года. — Ю.Ж.). Вы помните, конечно, что на съезде стоял у нас хозяйственный вопрос. Вы помните, что мы сняли его с повестки дня, поручив Центральному комитету разработать вопрос и наметить директиву…

Выполнил ли ЦК это задание? Да, выполнил, ибо предлагаемая резолюция есть резолюция о путях выхода из затруднений. Стало быть, центром резолюции является не план на будущий год, а намеченные пути выхода из хозяйственных затруднений (выделено мной. — ЮЛ.)». Таким образом Сталин весьма ловко изменил сущность вопроса, обсуждавшегося на пленуме. Сузил до предела время решения задачи. А вслед за тем сменил и собственную позицию. «Достоинство резолюции, — пояснил он, — именно в том и состоит, что она исходит из характеристики двух периодов НЭПа… Она ясно видит разницу между первым периодом НЭПа, когда мы напирали на поднятие сельского хозяйства, и между вторым периодом НЭПа, когда перед нами встала задача сделать исходным пунктом развитие народного хозяйства, развитие индустрии (выделено мной. — Ю.Ж.)».

Неожиданно вернувшись в стан защитников подъёма промышленности, Сталин начал объяснять причину своих расхождений с Зиновьевым и Каменевым, горячими сторонниками индустриализации. И лишний раз доказал, что далеко не случайно его и его сторонников не первый год именуют центристами.

Зиновьев, объяснял Сталин, «не понял вопроса об индустриализации. Он смешивает практическую задачу индустриализации с задачей поддержания промышленности вообще и при всяких условиях… Курс на индустриализацию вовсе не исчерпывается задачей развития всякой промышленности. Курс на индустриализацию означает, прежде всего, развитие у нас производства средств производства. Развитие тяжёлой индустрии, развитие собственного машиностроения… Нам нужна не частичная, а полная индустриализация страны. Нам нужно развивать такие отрасли индустрии, которые обеспечивают самостоятельность экономического развития нашей страны».

Затем генсек перешёл к критике варианта резолюции, подготовленной Каменевым, но уже в связи с поисками источников финансирования индустриализации.

«Речь идёт о том, — продолжил Сталин в том же назидательном тоне, — располагает ли наша страна той суммой внутренних сил и теми внутренними источниками накопления, которые дают нам возможность при отсутствии займов извне и до победы революции на Западе обеспечить такой предельный темп развития индустрии, который необходим для того, чтобы строить и построить социализм».