Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 33

В конце этой длинной фразы Сталин как бы мимоходом упомянул то, что сам же называл возможностью построения социализма в одной стране, то есть до победы пролетарской революции в Европе, и что вызывало особенную неприязнь его оппонентов, не считавших такое возможным вообще.

Вступив в спор с Троцким, Каменевым, Зиновьевым, генсек не сказал ничего нового по сравнению с тем, что уже не раз говорил и сам, и его оппоненты. Как и левые, твёрдо отстаивал курс на индустриализацию Советского Союза. Как и правые, пока не видел достаточного для того источника финансирования, решительно отвергая предложение изъять необходимые средства в деревне, у тех самых 15 % крестьянских хозяйств, которые и давали 60 % товарного хлеба, — у кулаков и зажиточной верхушки середняков. Правда, чуть позже в той же речи заметил:

«С мужика берём и будем брать», хотя поспешил оговориться: «Надо знать и меру». Вполне возможно, Сталин всё ещё надеялся на то, что деревенские богатеи вспомнят: именно советская власть дала им землю. И официальный надел, площадь которого зависела от числа едоков в семье, и возможность получить в аренду до 100–150 десятин.

Именно такая позиция и позволяла генсеку защищать более чем расплывчатую резолюцию XIV съезда. Защищать от Троцкого, Каменева, Зиновьева. Точнее, по его же словам «перейти от обороны к наступлению». Со свойственным ему стремлением к ясности, чёткости он свёл свои разногласия с противниками к пяти пунктам.

«Первый и важнейший пункт… — отметил Сталин, — состоит в возможности победы социалистического строительства в нашей стране… Приходится признать, что товарищи Троцкий и Каменев толкуют резолюцию съезда таким образом, что от неё не остаётся камня на камне, ибо если в самом деле мы не в состоянии своими внутренними силами, в порядке внутреннего накопления обеспечить тот предельный минимальный темп развития индустриализации, какой необходим для победы социалистического строительства, то о каком тут социалистическом строительстве может быть речь».

Иными словами, формулируя первое, то есть самое важное возражение, Сталин использовал доводы оппонентов. При этом поставил знак равенства между индустриализацией, которую, несомненно, следует начинать, и социалистическим строительством, да ещё и за счёт внутренних накоплений, как предлагал Преображенский, повторяли за тем Троцкий и Каменев.

«Второй пункт… — продолжил Сталин, — вопрос о курсе на индустриализацию. Допустим, товарищ Троцкий этот пункт резолюции полностью признаёт. Я допускаю, что товарищи Каменев и Зиновьев тоже признают… Но если один из них, по сути дела, представляет индустриализацию как вещь в себе, а двое остальных не видят разницы между двумя периодами НЭПа, смешивая развитие промышленности вообще с курсом на индустриализацию, то не ясно ли из этого, что в решении съезда об индустриализации высказывают они какое-то особое содержание, не согласное с этим решением».

И снова Сталин проявил блестящее владение софистикой. Построением, только кажущимся правильным, ему удалось вроде бы показать, что не Троцкий, Каменев и Зиновьев, а именно он, Сталин, защищает курс на индустриализацию.

«Третий пункт… — настойчиво укреплял генсек свою позицию, — касается вопроса об установлении соответствия между ёмкостью рынка и финансовыми возможностями государства, с одной стороны, и между темпом развития индустрии — с другой… Взять, например, товарища Троцкого. Если он и считается в данном случае с ёмкостью нашего рынка, то он явно не хочет считаться с ресурсами нашего государства при определении темпа развития индустриализации. Чем объяснить, например, что товарищ Троцкий, форсируя вопрос о Днепрострое, забывает о ресурсах, необходимых для этого громадного предприятия?»

Теперь все те, кто воевал против предложений Рыкова под флагом выполнения резолюции XIV съезда, для участников пленума оказывались беспочвенными мечтателями, утопистами, забывшими о суровой действительности.

Четвёртый пункт, развивал Сталин наступление на противников, «касается резервов. Съезд решил, что нам нужны резервы как по внешней торговле, так и по государственному бюджету. Нельзя управлять громадным механизмом нашего хозяйства, не считаясь со всякого рода случайностями. Не считаясь с тем, что у нас могут быть ошибки и что эти ошибки придётся поправлять резервами… Однако товарищ Троцкий в своих речах проявил более чем нигилистическое отношение к резервам. Можно ли сказать, что такое отношение к резервам совместимо с решение съезда? Ясно, нельзя».

Углубившись в эту проблему, Сталин повёл беспроигрышную для себя игру. За то достаточно убедительно говорила сама критика. Признание не только уже совершённых ошибок — разумеется, минувшей осенью, в ходе хлебозаготовительной кампании. Чистосердечное предупреждение о возможности их повторения в силу более чем очевидного факта — слишком сложно народное хозяйство для управления. Да и вообще сколько ещё неожиданностей подстерегают страну на каждом шагу…

Затем Сталин обратился к пресловутому вопросу о середняках. Подчёркнуто ушёл от проблемы их расслоения, от того, какая же их часть, став зажиточной, начала сливаться с кулачеством. Использовал для того весьма нечёткое понятие «основная масса середняцкого хозяйства», что позволило ему намекнуть на то, что середняки мало чем отличаются от бедняков.

«Съезд, — снова стал генсек поучать аудиторию, — исходил из того, что индустриализацию надо строить на основе постепенного подъёма благосостояния деревни». Тем прозрачно намекнул: прежде чем брать у крестьян их прибыль, сначала следует дать им возможность заработать то, что и явится «первоначальным социалистическим накоплением».

Пояснил: «Каменев и Зиновьев молчаливо солидаризируются с известным тезисом товарища Преображенского о крестьянском хозяйстве как колонии для промышленности… По сути дела, товарищи Каменев и Зиновьев, скатываясь к позиции Преображенского, представляют серьёзную опасность для всего дела союза рабочего класса и крестьянства».

Говоря так, Сталин заставлял участников пленума вспомнить о том, что крестьянство составляет более 80 % населения страны.

Покончив с критикой письменных поправок Троцкого и Каменева и устных — их же и Зиновьева, генсек привёл собственные доводы в защиту проекта, представленного Рыковым. Такие, которые, по его мнению, и позволяли выйти из кризиса.

— Будет пересмотрен экспортно-импортный план и увеличена доля промышленности в импорте, которая в минувшем бюджетном году составляла около 65 %, а в наступившем увеличатся до 72 %; ассигнования по бюджету достигнут 155 миллионов рублей — по статье «промышленность», и 69 миллионов — «электрификация», да ещё около 80 миллионов — на рабочее жилищное строительство.

— Прекращена эмиссия, сняты кредиты по всем отраслям хозяйства, кроме промышленности, которые увеличатся по сравнению с октябрём 1925 года более чем на 100 миллионов рублей. («Понятно, — добавил Сталин, — что нам пришлось одновременно снять кредитование сельского хозяйства, против чего дрался товарищ Калинин, который потерпел поражение».)

— Фонд капитальных затрат установлен в размере 820 миллионов рублей.

— Установлена необходимость образования резерва в 100 миллионов рублей по внешней торговле, 100 миллионов — по госбюджету, поднят общий объём сельскохозяйственного налога до 300 миллионов.

— Снижаются и будут снижаться цены на хлеб.

— Начинают сокращаться все виды непроизводственных расходов, численность государственного аппарата[119].

Ничего этого не содержал проект резолюции, предложенный Рыковым. И потому всем становилось понятным: Сталин не столько защищает тезисы главы правительства, сколько предлагает собственный вариант резолюции, сохранявшей твёрдый курс на индустриализацию. Но только вариант, несколько скорректированный в соответствии с ситуацией, — всего лишь на весьма короткий период времени, о котором сказал в начале выступления, пока страна не выйдет из экономического кризиса, что важнее всего. Но даже и при этом курс на индустриализацию, судя по всему, не будет пересмотрен. Продолжится, хотя и нефорсированно.