Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 44

– В честь. Мне дед рассказывал про него в детстве. Дед воевал с ним вместе.

Это было первое, что он сказал длиннее двух слов. Я запомнил.

– Я по делу, – сказал я. – Наумов Валентин Петрович, из барака номер четырнадцать. Ушёл с работы в пятницу, не вернулся. Вы работаете здесь рядом. Не видели?

Хорь подумал.

– Видел.

– Когда?

– В пятницу, около пяти. Шёл мимо станции. В руке – сетка с бутылкой. Мимо моей сторожки прошёл.

– Куда шёл?

– К Привокзальной, похоже. Не в сторону барака, а в обратную – к центру.

– Один?

– Один.

– Потом возвращался?

– Нет. – Хорь отпил чай. – Я до десяти был здесь, потом сменился. Назад не проходил.

Я записывал. Хорь смотрел на то, как я пишу.

– Жена сказала – он иногда к одной женщине ходит. Зинка, Привокзальная, двенадцать. Слышали?

– Слышал. – Хорь хмыкнул. – Зинка – баба известная. К ней не он один ходит. Сидит там, наверное, третий день. Получку пропивают вдвоём.

– Адрес точный знаете?

– Первый подъезд, второй этаж, налево. Дверь обитая чёрным дерматином – не перепутаете.

Я кивнул. Встал.

– Спасибо.

– Не за что.

Я пошёл к двери. У двери остановился.

– Хорьков.

– М?

– Вы местный?

– Местный. С рождения.

– Здесь, на станции, давно работаете?

– Три года. С последней отсидки.

Он сказал это просто. Без вызова, без стыда – просто информация. Я кивнул.

– Понятно, – сказал я. – Спасибо ещё раз. Если что – заходите.

– Заходите, – ответил он.

Я вышел.

Зинка открыла не сразу – минуты через три. Приоткрыла на цепочке, посмотрела одним глазом.

– Чего надо?

– Милиция. Воронов. Наумов здесь?

Пауза. Потом:

– Нет.

– Открывайте, пожалуйста. Не для дела – жена беспокоится.

Она подумала. Сняла цепочку.

Наумов сидел на кухне – в майке, небритый, с потухшими глазами. Перед ним – стакан, пустая бутылка на подоконнике, ещё одна рядом, початая. Пахло перегаром, табаком, немытым телом.

Он поднял на меня глаза. Узнал, что милиция, – по форме под пальто. Не испугался – слишком был пьян, чтобы пугаться.

– Наумов.

– Я.

– Три дня вас нет дома. Жена с ума сходит.

Он молчал. Зинка стояла в дверях, скрестив руки.

– Я его не держу, – сказала она. – Пришёл сам, пил сам. Хочет – пусть идёт.

– Идёте? – спросил я.

Наумов посмотрел на стол, на бутылку. Потом на меня.

– Пойду.

– Одевайтесь.

Он встал, пошатнулся, но удержался за стол. Пошёл в коридор. Я подождал, пока он наденет пальто, шапку – медленно, с трудом попадая в рукава. Деньги – я видел в кармане пиджака на стуле – он забрал. Немного осталось. Рублей тридцать из ста пятидесяти.

Мы вышли.

На улице он остановился, глотнул воздуха.

– Холодно.

– Холодно. Пошли.

Мы шли медленно. До барака было минут двадцать пешком – он не был готов идти быстро. Я не торопил.

На середине пути он сказал:

– Не рассказывайте ей про Зинку.

– Она знает.

– Знает?

– Сама адрес дала.

Он замолчал. Шёл, смотрел под ноги.

– Я завязываю, – сказал он через минуту. – В понедельник. Завтра. То есть сегодня.

Я посмотрел на него. Не стал комментировать. Слышал это от других – не раз.

Мы дошли до барака. Я постучал в дверь.

Наумова открыла. Посмотрела на мужа. Посмотрела на меня.

– Спасибо, – сказала она мне. Не ему.

Я кивнул. Наумов прошёл в дом, ни на кого не глядя. Я развернулся.

– Воронов, – окликнула она.

– Да?

– Вы хороший человек.

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул ещё раз и пошёл.

В отдел вернулся к обеду. Написал рапорт – коротко: пропавший найден по месту нахождения, возвращён в семью, криминальных обстоятельств нет. Закрыл дело.

Горелов посмотрел.

– Быстро ты.

– Повезло.

– Не повезло. Работаешь.

После обеда поехали с ним на Кировую – тот самый магазин. Обычное дело: три бутылки коньяка со склада, четвёртый раз за квартал. Кладовщика опросили, продавцов опросили. Подозрение на одного из грузчиков, но без доказательств. Оставили на потом.

К пяти вернулись в отдел.

Ирина пришла в пять тридцать.

Я сидел один в кабинете – Горелов уехал домой, Петрухин ещё с обеда где‑то пропал. Дежурный крикнул снизу:

– Воронов, к тебе!

Я вышел на лестницу. Ирина стояла внизу, в пальто, шапка в руке. Снег на плечах – пошёл опять, я не заметил.

– Привет, – сказала она. – Можно на минуту?

– Сейчас.

Я спустился. Мы вышли на улицу – в отделе говорить неудобно, все слышат.

– Мимо шла, – сказала она. – Зашла на минуту.

Это была неправда. Прокуратура была на другом конце улицы, «мимо» не получалось. Я не стал уточнять.

– Что‑то случилось?

– Нет. – Она посмотрела на меня. – Хотела сказать тебе одну вещь.

– Слушаю.

Она помолчала, собираясь.

– Мне предложили командировку. В Ленинград, в прокуратуру. На три месяца. Опыт, стажировка.

– Поедешь?

– Нет. Я сказала – нет. Ещё вчера.

– Почему?

Она чуть улыбнулась – редко у неё это было.

– Ты уже второй, кто спрашивает «почему». Первым был руководитель. Я ему сказала – не хочу. Он не поверил.

– А мне?

– Тебе скажу честно. – Пауза. – Не хочу прерывать то, что здесь. Пока – не хочу.

Я смотрел на неё. Мы стояли у ступеней, не касаясь.

– Понял, – сказал я.

– И всё?

– И всё. – Помолчал. – Я рад, что не поедешь.

Она кивнула. Не улыбнулась – но что‑то в лице было.

– Пойду, – сказала она. – Просто хотела сказать.

– Провожу до угла?

– Проводи.

Мы шли молча. Снег шёл редкий, крупный. На углу остановились.

– Ну, – сказала она.

– Ну.

Мы стояли. Мимо проехал троллейбус – окна жёлтые, полный.

– До завтра, – сказала Ирина.

– До завтра.

Она пошла. Я постоял, посмотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл обратно к отделу.

Думал о том, что она могла сказать это по телефону. Не пришла бы – ничего бы не изменилось. А пришла – значит, хотела видеть. Просто видеть, без повода.

Это было важно.

Вечером дома Нина Васильевна варила суп из фасоли – запах стоял по всей коммуналке. Геннадий был на кухне – сидел на табурете, читал «Вечерний Краснозаводск». Трезвый.

– Алёша, – сказала Нина Васильевна, – садись. Скоро готово.

Я сел. Геннадий кивнул мне – просто, как сосед соседу.

– Чего нового в газете? – спросил я.

– Да ничего. – Геннадий перевернул страницу. – Пленум был. Урожай выше прошлогоднего.

– Как всегда.

– Как всегда.

Мы помолчали.

– Сын у меня, – сказал Геннадий, не глядя от газеты. – Пашка. Школу заканчивает в этом году.

– Куда после?

– Не знаю. Он говорит – в армию. А я думаю – в техникум бы. Рано в армию, пусть специальность сначала.

– Правильно думаете.

– Он меня не слушает.

Он сложил газету, посмотрел на меня.

– Не слушают они нас, Алёша. Твоё поколение – ещё слушало, наверное. А они – нет. Другие.

Я промолчал. Моё поколение. Он думал, что мне двадцать шесть. Двадцать шесть здесь – это одно, а у меня за спиной было сильно больше. И поколение моё – не его, а совсем другое, которое он не знал и не узнает.

– Каждое поколение так говорит, – сказал я. – Что следующее не слушает.

– Может быть.

Нина Васильевна поставила тарелки. Суп был густой, с мясом – фасоль, морковь, лук, кусочки говядины. Хлеб чёрный, нарезанный толсто.

Мы ели молча. Геннадий ушёл к себе, поблагодарив. Мы остались с Ниной Васильевной вдвоём.

– Устал? – спросила она.

– Не очень. День обычный был.

– Пропавшего нашёл?

– Нашёл.

– Живого?

– Живого. Пьяного.

Она кивнула.

– Хорошо. Я утром подумала – если мёртвого привезут, тебе тяжело будет.

– Почему тяжело?

Она подумала.

– Ты молодой опер. Смертей видел, конечно. Но каждая – отдельная. Привыкнуть нельзя. Я знаю, что говорю.