Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 45

Муж её. Следователь. Я знал это из предыдущих разговоров – коротко, вскользь. Больше она не рассказывала.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– Что?

– Спасибо за ужин.

– Пустяки.

Она убрала тарелки. Я сидел, смотрел в окно. Снег за стеклом опять пошёл – слабый, ровный.

– Иди, отдыхай, – сказала она. – Завтра тоже день.

– Завтра тоже.

Я пошёл к себе.

В комнате было прохладно – батарея слабо грела. Я включил настольную лампу, сел на кровать. Достал из‑под матраса тетрадь.

Открыл на последней странице. Вчерашняя вырезка – аккуратно вложенная, не приклеенная. Воронов А. М., 1975 год, завод имени Орджоникидзе, несчастный случай.

Я смотрел на неё минуту. Потом закрыл тетрадь, убрал обратно.

Взял чистый лист. Сел за стол.

«Хорьков Юрий Аркадьевич, – записал я. – Тридцать с небольшим. Три года на товарной станции. Судим – последняя отсидка закончилась около трёх лет назад. Знает район. Молчаливый. Прямой. Не заискивает. Потенциальный информатор по уголовной среде».

Посмотрел на запись. Добавил: «Ковпак – кличка собаки, в честь партизана. Дед воевал у Ковпака».

Это была деталь. В моей работе деталь – это точка опоры. Если однажды Хорь замкнётся, будет молчать, – эта деталь поможет мне найти, за что зацепиться в разговоре.

Я положил лист в папку, которую держал отдельно – не в тетрадь с вырезкой, а в обычную канцелярскую, в ящике стола. Там же были короткие заметки про Митрича, про Нечаева, про Петрухина, про участковых. Маленькая картотека в голове и на бумаге – своя.

Погасил лампу. Лёг.

За окном шёл снег.

Ночью я проснулся – не от чего‑то конкретного, просто проснулся. Посмотрел на часы – три. За окном было тихо. Снег, видимо, перестал – не слышно было даже того лёгкого шелеста, который бывает, когда он падает на подоконник.

Я лежал, смотрел в потолок. Думал о конверте.

Зимин знал. Знал, что я – не Воронов. Или знал, что Воронов – не тот, за кого его принимали. Разница была важная. Первое значило – он меня раскусил. Второе – он что‑то знает о настоящем Вороновe А. М. 1975 года, чего я не знаю сам.

Вырезка была послана не как угроза. Угроза выглядела бы иначе. Она была послана как – сигнал. «Я знаю. Я здесь. Работаем дальше».

Работаем дальше.

Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра – вторник. Кража на Кировой, отчёты, мелкие дела. Обычный день после большого.

Заснул.

Вторник был серым.

Я проснулся в семь, позавтракал с Ниной Васильевной – молча, она ещё не до конца проснулась, я тоже. Пошёл в отдел.

До обеда – рутина. Догонял бумажки, звонил по Кировой в райотдел соседнего города – запрашивал информацию по одному подозреваемому. Написал рапорт по Наумову, сдал. Горелов сидел напротив, работал над своим.

В одиннадцать зашёл Петрухин.

– Воронов.

– Что?

– Тебя Маша на коммутаторе спрашивает. Жалоба пришла – с Пушкинской. Кто‑то почтовые ящики вскрывает.

– Какой адрес?

– Дом семнадцать.

– Сейчас.

Я пошёл.

Дом на Пушкинской – старый, трёхэтажный, довоенный. Парадная с двумя ступенями, деревянная дверь с облупившейся краской. Я вошёл. В подъезде пахло кошками и подгоревшей кашей.

Почтовые ящики висели на стене слева от входа – железные, зелёные, с номерами квартир. Шесть штук – по две на квартиру. Три из них были взломаны: петли выворочены, крышки болтаются.

Я осмотрел. Работа грубая – отвёрткой или монтировкой. Не профессионал – хулиган, возможно подросток. Не в первый раз такое вижу.

Жалобу подавала жительница первого этажа, квартира два. Я постучал.

Открыла женщина. Лет пятидесяти с небольшим, массивная, с красным лицом, в платке. За спиной у неё – кухня, пахнет борщом.

– Воронов, милиция. Вы Валентина Серафимовна?

– Я. Заходите.

Я вошёл. Квартирка маленькая – одна комната и кухня. Чисто, много салфеток на всём, герань на подоконнике. Кот спал на стуле.

– Садитесь, – сказала она. – Чайку?

– Если вам не сложно.

– Сложно, да не очень.

Она поставила чайник. Достала чашки, варенье в маленькой хрустальной вазочке, сахар кусками.

– Валя я, – сказала она. – По‑простому. Валя‑почтальонша – так меня в городе зовут. Двадцать восьмой год на почте. Этот участок – мой.

– Давно?

– С шестьдесят четвёртого. Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет одного участка. Это человек, который знает всё.

Она разливала чай, говорила:

– Так вот, милок. Ящики эти, на Пушкинской семнадцать, – они уже третий раз за этот год вскрываются. В марте было, в июле – и вот сейчас. Каждый раз в одно и то же время – между двенадцатью и двумя, когда я развезла почту и ушла. Кто‑то за мной следит. Ждёт, пока положу и уйду, – и лезет.

– Что пропадает?

– Вот в этом и странно. Деньги никто не кладёт в ящики – это понятно. Газеты не трогает. А письма – берёт. Не все – выборочно. Из ящика номер три, квартира три – берёт каждый раз. Из ящика номер пять – тоже.

– Что за квартиры?

– Третья – Семиглазовы, муж‑жена, старички. Письма получают от сына – он в Архангельске служил, теперь работает там же, женился. Пишут регулярно.

Она отпила чай.

– А пятая – квартира Осипа Марковича. Он учитель, в школе на Горького. Один живёт. Ему тоже письма приходят – из разных мест, не одного.

Я насторожился. Учитель, получающий письма из разных мест. Это могло быть интересно. Или могло быть ничем.

– Какие города?

– Ой, разные. Ленинград часто. Москва была. Киев. Ташкент один раз.

– Ленинград – от кого?

Она посмотрела на меня. Глаза у неё были живые, внимательные. Я понял – она знает больше, чем говорит. И знает, что я заинтересовался.

– Не помню фамилию отправителя, – сказала она. – Женская, вроде. Не наша фамилия – еврейская, кажется.

– Гинзбург?

Она задумалась.

– Может быть. Может быть, и Гинзбург. Не поручусь.

Я записал. Карандашом, не ручкой – так, чтобы можно было стереть потом.

– Валентина Серафимовна.

– Валя, я сказала.

– Валя. Вы мне очень помогли. Я подумаю, как разобраться с ящиками. Может быть, засаду поставим – вряд ли, но думать буду.

– Думайте.

Она помолчала. Отпила чай.

– А ты, милок, – сказала она, – зайди ещё как‑нибудь. Просто так, за чаем. Я на Пушкинской семнадцать, первый этаж. Мне одной скучно – муж умер в семьдесят третьем, дети в Ленинграде. Я с котом и с людьми на участке разговариваю. А ты, видно, человек слушающий.

Я посмотрел на неё.

– Зайду.

– Ты хороший парень, Воронов. Я это вижу. Мне Митрич про тебя говорил – мы с ним с войны знакомы, он в моей сестры муже служил.

– Мир маленький.

– Краснозаводск маленький.

Я допил чай. Встал.

– Спасибо за чай.

– Заходи.

– Зайду.

На улице я постоял у подъезда, смотрел на снег. Пушкинская, семнадцать. Валя‑почтальонша. Митрич знает её со времён войны. Знает, что я буду ходить.

Два человека за два дня. Хорь – уголовная линия. Валя – почтовая. Оба – случайно, по текущим делам. Оба – подошли сами, дали понять, что открыты.

Это не случайно.

Я шёл в отдел и думал: либо я просто замечаю то, что было всегда, – потому что созрел. Либо – кто‑то подкладывает мне людей. Митрич? Возможно. Он всех знает. Он мог сказать Вале: «Будет заходить опер, хороший. Если пригодится – помоги». Он мог сказать то же самое и другим.

Или – шире. Зимин.

Я не знал. Но ощущение было – что я не один в этом городе. Кто‑то рядом работает, не объявляясь, и ровняет под меня почву.

Это было и хорошо, и тревожно одновременно.

Вечером я пошёл к Митричу.

Он сидел в своей каморке, топил печку. Один. Книгу закрыл, когда я вошёл.

– Воронов. Второй раз за три дня. Что‑то у тебя срочное?

– Не срочное. Просто зашёл.

– Садись.

Я сел. Он налил чай.

– Митрич.

– М?

– Валю‑почтальоншу знаете?

Он посмотрел на меня. Усмехнулся в усы.