Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 43

Он открыл верхнюю папку.

Внутри — несколько листов. Машинопись, аккуратная. Сверху — фотография: паспортный снимок, молодое лицо, форменный воротник.

Он взял верхний лист. Прочитал. Перевернул.

Прочитал второй.

Поставил на последнем листе число — сегодняшнее, восемнадцатое ноября 1979 года — и расписался.

Закрыл папку.

На обложке было написано — аккуратно, машинописью:

Воронов А. М. Дело начато.

Он убрал папку в сейф. Повернул ключ.

Встал. Подошёл к окну. Смотрел на город — на тёмные улицы, на фонари, на снег, который шёл уже третий день.

Потом выключил лампу.

Кабинет погрузился в темноту. За окном — только город. Тихий, зимний, свой.

Утро понедельника началось с тишины.

Я проснулся раньше будильника – в шесть двадцать. В коммуналке было тихо так, как бывает только зимой, когда снег за окном поглощает все звуки. Я лежал минуту, слушал эту тишину. Потом встал, подошёл к окну.

Снег.

Настоящий, зимний. Он шёл всю ночь и сейчас ещё шёл – мелкий, ровный, без ветра. Двор был засыпан – скамейка, козырьки подъездов, голые ветки тополей. Первый утренний прохожий – женщина с сумкой – оставляла за собой цепочку следов. Остальное было белым и нетронутым.

Я стоял и смотрел. Думал: вот и зима.

Вчера был конверт. Вырезка 1975 года – маленькая заметка о несчастном случае на московском заводе. Воронов А. М., молодой рабочий. Мой паспорт, мои документы – его имя. Его тело.

Я принял это вчера – как принимают важную информацию. Без паники. Просто – теперь знаю. Кто прислал, я догадывался. Что он хотел этим сказать – пока неясно. Но если Зимин решил дать мне знать, что знает, – значит, и дальше будет давать знаки. Игра продолжается. Просто теперь я понимаю правила чуть лучше.

Тетрадь с вырезкой – под матрасом. Я проверил рукой, не глядя. На месте.

Оделся. На кухне Нина Васильевна уже была. Сидела за столом с кружкой чая и тонкой книгой. Посмотрела на меня, когда я вошёл.

– Снег видел?

– Видел.

– Ночью пошёл. Я слышала через окно – такая тишина стала, сразу понятно.

Я налил чай. Хлеб, масло. Простой завтрак – привычный уже.

– Будете выходить сегодня?

– Нет. В доме всё есть. Зачем.

Я ел. Она читала. За окном продолжал идти снег.

– Примета есть, – сказала она, не поднимая глаз от книги. – Первый снег лежит – будет ранняя весна.

– Хорошая примета?

– Никакая. Просто примета.

Она перевернула страницу.

Я доел. Оделся в коридоре – зимнее пальто, шапка, сапоги. Сапоги у меня теперь нормальные – через Митрича, через Семёныча на рынке, две недели назад. Хорошие сапоги, на всю зиму.

На улице было морозно – не сильно, но после ноябрьской слякоти ощутимо. Минус семь, может быть. Снег под ногами скрипел. Я шёл и думал, что вот – первая зима здесь. Моя первая зима в этом городе.

В горотделе в семь пятнадцать было пусто – только дежурный у входа.

– Воронов, рано ты.

– Тихо было дома. Решил прийти.

– Нечаев в восемь. Пока посиди.

Я поднялся в кабинет. Горелова ещё не было. Петрухин тоже – он у нас поздняя птица, всегда впритык к планёрке.

Я сел за свой стол, включил лампу. На столе лежала пачка неразобранных бумаг – рутина за прошлую неделю. Начал разбирать. Методично, без спешки.

За окном серело. Снег прекращался – к планёрке, видимо, разойдётся.

В семь пятьдесят пришёл Горелов. Посмотрел на меня.

– Снег? – спросил он.

– Снег.

– Хорошо. Я люблю, когда зима по‑настоящему. В слякоть работать тяжело – вся грязь ходит по городу.

Он снял пальто, повесил. Сел за свой стол. Налил чаю из общего чайника.

– Как Аня, дети?

– Нормально. Мишка заболел вчера – горло. Аня думает, завтра не пустит в школу.

– Ничего серьёзного?

– Нет. Нам бы так, – усмехнулся он. – Тридцать семь и пять – повод не идти.

Я улыбнулся.

Нечаев на планёрке был в форме – необычно для понедельника, обычно он ходил в штатском. Значит, что‑то официальное ожидается.

– Подняли зарплаты участковым, – сказал он между делами. – Письмо из управления. На двенадцать рублей в среднем.

Петрухин хмыкнул.

– А нам?

– А нам – в следующем году, – сказал Нечаев. – Когда покажем результат.

Дальше пошли дела. Мне – два: кража из магазина на Кировой, четвёртый раз за квартал, и заявление о пропавшем с Заречной.

– Из барака? – спросил я.

– Из барака. Жена Наумова пришла вчера вечером. Муж не вернулся с работы в пятницу. Три дня нет.

– Пьёт?

– Пьёт. Но раньше возвращался всегда.

– Посмотрю.

– Иди, проверь. Горелов, у тебя своё – разберись с драки в общаге швейной. И с рынком – там опять жалуются на цыган.

Планёрка закончилась. Я взял дело Наумова – тонкая папка, заявление жены, больше ничего, – и пошёл на Заречную.

Барак номер четырнадцать оказался длинным одноэтажным строением – деревянным, с покатой крышей, с десятком дверей вдоль фасада. Из труб шёл дым. Перед каждой дверью – своя дорожка, свой замёрзший умывальник, свой топор, воткнутый в чурку.

Наумова открыла сразу, как будто ждала.

– От милиции?

– Да. Воронов.

– Заходите.

Внутри – одна комната, разделённая занавеской. Печка, стол, две кровати, этажерка с посудой. Чисто. Бедно, но чисто.

Наумова – лет сорока, худая, с красными от недосыпа глазами. Сидела напротив меня, комкала в руках платок.

– Валька ушёл на работу в пятницу утром, – говорила она. – Как обычно. На завод, в первую смену. С завода не вернулся. Я в субботу пошла к ним – говорят, был, работал, ушёл в три. Больше не видели.

– Он пьёт?

– Пьёт. Но трезвый всегда возвращался. И на работу всегда выходил.

– Денег много брал с собой?

– Получка была в пятницу. Полторы сотни примерно. Он всегда мне отдавал почти всё – оставлял себе рубль‑два.

– Родственники в других городах?

– В Куйбышеве – брат. Но они не общаются лет пять. Поссорились из‑за чего‑то.

– Знакомые, к кому он мог зайти в городе?

Она помолчала.

– Есть одна. Зинка, на Привокзальной. Он туда ходит иногда. Когда… – она не договорила.

– Когда запивает?

– Да.

Я записал адрес. Привокзальная, дом двенадцать, квартира пять.

– Проверю, – сказал я. – Если появится сам – сразу сообщите в отдел.

Она кивнула. Проводила меня до двери.

– Вы думаете, что с ним?

– Скорее всего, у Зинки и сидит. Не первый раз, я понимаю.

– Не первый.

Я вышел.

К Зинке я не пошёл сразу. Решил сначала зайти на товарную станцию – она была в конце улицы, метрах в трёхстах. Раз уж я здесь, можно познакомиться с тамошними. Сторожа, стрелочники – это люди, которые знают район. Когда кто‑то пропадает в окрестностях, туда и надо идти.

Пошёл.

Сторожка товарной станции была небольшим кирпичным домиком у самых путей. Дверь прикрыта, но не заперта – внутри было слышно, как кто‑то возится.

Я постучал и вошёл.

В сторожке было тепло – печка топилась. Большая собака лежала у печки – кавказская овчарка, кажется, или помесь. Подняла голову, посмотрела на меня, но не залаяла.

За столом сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Невысокий, сухой, жилистый. В ватнике, в валенках. Пил чай из эмалированной кружки. На руках у него – наколки. Старой школы, выцветшие, точечные.

Увидел меня, не встал. Просто смотрел.

– Здравствуйте, – сказал я. – Воронов. Угро.

– Хорьков, – сказал он. Не добавил ни «здравствуйте», ни «чем обязан». Просто назвался.

– Юрий?

– Юрий Аркадьевич. Хорь – это так зовут.

– Можно присесть?

Он кивнул на табурет у стены. Я сел.

Собака не шевелилась. Я посмотрел на неё.

– Не укусит, – сказал Хорь. – Ковпак. Спокойный.

– Ковпак – в честь партизана?