Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 35

Шахов поднял руку.

— Возражение. Свидетель интерпретирует услышанное, а не воспроизводит факты.

— Принято, — сказал Кравцов. — Михаил Петрович, воспроизведите только то, что слышали дословно.

— Слышал: «добавить в воду», количество, «сердце остановится, выглядит естественно», «Николай Иванович». — Колосов смотрел на Кравцова ровно. — Только это.

— Хорошо.

Допрос продолжался. Шахов возражал несколько раз — методично, профессионально. Кравцов отклонял или принимал. Колосов отвечал на вопросы чётко, без лишних слов.

Я смотрел на это и думал: он готовился. Не специально, не с адвокатом — просто прокручивал в голове много раз. Знал, что будут возражения. Знал, что надо говорить только факты.

Умный человек. Испуганный — но умный.

Через час допрос закончился. Шахов попросил копию протокола. Кравцов сказал — в установленные сроки.

В коридоре Колосов остановился рядом со мной.

— Как?

— Хорошо, — сказал я.

— Он будет пытаться оспорить.

— Будет. Но у нас ещё двое. — Я посмотрел на него. — Ты держался.

— Старался.

— Этого достаточно.

Он кивнул. Пошёл по коридору — к выходу, на улицу, к автобусной остановке. Спина у него была прямая.

Петрович был в четверг.

Кравцов принял его в два часа дня. Я к этому времени уже устал от прокуратуры — за три дня я провёл здесь больше времени, чем за предыдущие два месяца. Но пришёл. Встретил Петровича у входа.

Он выглядел отдохнувшим — маленькая гостиница на улице Мира ему понравилась, сказал. Тихо, чисто, хозяйка пожилая, готовит хорошо.

— Готовы? — спросил я.

— Готов давно, — сказал он. — Ещё в январе был готов. Просто боялся.

— А сейчас?

— Сейчас тоже боюсь. — Он пожал плечами. — Но меньше. Когда долго боишься — привыкаешь немного.

Это слово опять.

Мы вошли.

Петрович говорил иначе, чем Колосов и Ляхов. Не потому что хуже — просто иначе. Колосов был точным и сжатым. Ляхов — профессиональным и спокойным. Петрович — подробным. Он рассказывал, как рассказывают люди, которые долго держали что-то в себе и наконец могут выпустить.

Он начал с самого начала — с семьдесят четвёртого года. Как пришёл Громов, как предложил схему, как он — Петрович — отказался сначала. Как Громов объяснил «последствия». Как он согласился.

— Вы видели движение средств по счетам? — спросил Кравцов.

— Видел. Я был главным бухгалтером. Видел всё.

— Опишите схему.

И Петрович описал. Подробно, с датами, с суммами, с названиями счетов. Кравцов едва успевал записывать.

Шахов на этот раз не присутствовал — Петрович не был свидетелем по делу Громова напрямую, он свидетель по делу о финансовых махинациях. Другое производство, другой кабинет, другой следователь — молодой женщина лет тридцати, которая слушала внимательно и задавала точные вопросы.

Через два часа Петрович вышел. Я ждал в коридоре.

— Ну? — спросил он.

— Хорошо.

— Она умная, — сказал Петрович про следователя. — Понимает цифры.

— Это её работа.

— Да. — Он надел пальто. — Воронов.

— Что?

— Ты правильно сделал, что пришёл ко мне. Тогда, в первый раз. — Пауза. — Я бы сам не решился.

— Я знаю.

— Откуда?

— Видел людей, которые не решаются. — Я смотрел на него. — И людей, которым нужен один толчок.

— Один толчок, — повторил он. — Да. — Взял авоську — пустую теперь, картошку отдал ещё в первый день. — Я поеду домой. Завтра утром автобус.

— Хорошо. Спасибо, Иван Николаевич.

— Не за что. — Он пожал мне руку. — Живи долго, лейтенант.

Он пошёл по коридору. Небольшой, в ватнике, с пустой авоськой.

Я смотрел ему вслед и думал о том, что всё трое — Колосов, Ляхов, Петрович — разные. Один испугался угрозы семье. Второй не мог спать. Третий держал это в себе пять лет. Разные причины, разные пути. Но все трое пришли.

Этого было достаточно.

В пятницу утром позвонила Ирина.

— Воронов. Все три показания получены, запротоколированы. Финансовые документы приобщены к делу. Расхождения в плановых книгах — запрос в горком, ответ ожидается.

— Ходатайство Шахова?

— Отклонено. — Коротко, без интонации. — Основания признаны несостоятельными.

— Значит?

— Значит, дело движется. — Пауза, чуть длиннее обычного. — Воронов.

— Да?

— Хорошая работа на этой неделе.

Это была вторая похвала от неё за всё время. Первая — «хорошая работа» после открытия дела. Эта — другая. Тише, конкретнее.

— Спасибо, — сказал я.

— Ждите следующего шага, — сказала она. — Он будет скоро.

Трубка умолкла.

Я сидел за столом и смотрел на город за окном. Октябрь кончался — листья облетели почти полностью, деревья стояли голыми, небо серое, плотное. Скоро снег.

Горелов вошёл в кабинет, посмотрел на меня.

— Ирина звонила?

— Да. Всё принято.

— Хорошо, — сказал он. Сел. Достал папиросу, помял в пальцах — не закурил. — Ты три дня в прокуратуре провёл.

— Четыре, считая сегодня.

— Четыре. — Пауза. — Устал?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Он кивнул. Закурил наконец.

— Нечаев спрашивал про тебя.

— Что спрашивал?

— Как работаешь. Я сказал — хорошо.

— И он?

— Кивнул. — Горелов затянулся. — Нечаев — человек скупой на слова. Если кивнул — значит, доволен.

Я думал об этом. Нечаев — аппаратчик, умный. Он поддержал нас в начале, когда горком давил. Сказал: официально закрыто, неофициально — без бумаг. Это был риск для него тоже.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Передай Нечаеву — спасибо.

— Сам передай.

— Лучше ты. Он тебя дольше знает.

Горелов помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Передам.

После обеда я пошёл домой раньше обычного.

В коммуналке было тихо — Геннадий на работе, молодые в дальней комнате не слышно. Нина Васильевна — дверь приоткрыта, значит, дома.

Я постучал.

— Войди.

Она сидела в кресле — одетая, не в халате. Значит, уже лучше. На столе перед ней — вязание, но не в руках. Просто лежало.

— Как вы? — спросил я.

— Лучше. Врач сказала — ещё денёк дома, потом можно выходить. — Она посмотрела на меня. — Ты рано.

— Закончил всё на этой неделе. Пришёл.

— Садись.

Я сел на стул — тот же, что всегда. Она смотрела на меня внимательно — с той манерой, которую я у неё уже знал: смотрит и видит что-то, что сам ещё не понял.

— Устал, — сказала она.

— Немного.

— Хорошая усталость или плохая?

— Что значит хорошая?

— Когда сделал что надо. Это одна усталость. Когда зря потратил время — другая.

— Хорошая, — сказал я.

Она кивнула — серьёзно, как кивают, когда это важно.

— Подожди.

Она встала — осторожно, но уверенно, температуры уже не было. Прошла на кухню. Я слышал, как она возится — что-то достала, что-то поставила.

Вернулась с тарелкой.

Оладьи. Небольшие, румяные, горячие — она, видимо, приготовила их раньше, разогрела. Рядом — стакан горячего чая и небольшая мисочка со сметаной.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы болели три дня.

— Я уже не болею. — Она поставила тарелку перед ним. — Ешь.

— Откуда вы…

— Горелов позвонил. Сказал — неделя была трудная. — Она села напротив. — Хорошие люди молча ходят в аптеку. Хорошие люди молча варят оладьи.

Я смотрел на неё.

— Это у вас принцип такой?

— Это у меня жизнь такая, — сказала она. — Ешь, пока горячие.

Я ел. Оладьи были хорошими — мягкими, со сметаной. Простая еда, но после четырёх дней в прокуратуре и казённом чае — правильная еда.

— Горелов позвонил, — сказал я.

— Позвонил. Сказал — лейтенант работал всю неделю, скажите ему, что так нельзя, пусть поест нормально.

Я мог представить, как Горелов это говорил. Коротко, без лишнего. Главное — передал.

— Нина Васильевна.

— М?

— Когда вы болели — я позвонил врачу. Утром, рано. Не потому что должен был. Просто — нужно было.