Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 34

— Ну. — Петрович поднял авоську. — Куда идти?

— У вас где остановиться?

— Нигде. Я думал — дадите угол на ночь. У вас тут задержанных держат?

— Держим. Но вы не задержанный.

— Ну и хорошо. Мне кровать нужна, не камера.

Горелов, когда я ему позвонил, сказал — устроим. У него была договорённость с одной гостиницей через знакомого — не «Центральная», маленькая, на улице Мира, но нормальная. Петровичу хватит.

Мы устроили Петровича. Горелов забрал картошку, сказал — жена будет рада, давно хотела нормальной. Петрович кивнул серьёзно — принял как должное.

Во вторник — Ляхов.

Он пришёл в назначенное время — в десять утра, точно. В пальто, в шарфе, с портфелем. Портфель был кожаный, старый, но ухоженный. Человек с достоинством.

Мы встретились у входа в прокуратуру — я специально вышел его встретить. Он пожал мне руку — крепко, без лишнего.

— Семён Борисович. Как вы?

— Нормально. — Помолчал. — Первый раз нормально за два месяца.

Это было честно.

— Вы понимаете, что будет в кабинете? — спросил я. — Это официальная процедура. Следователь, протокол, подпись. Они будут спрашивать подробно.

— Я понимаю, — сказал он. — Я тридцать лет заполнял медицинские документы. С бюрократией знаком.

— Хорошо. Просто — говорите правду. Только то, что знаете. Не больше и не меньше.

— Я именно так и планировал.

Мы вошли внутрь.

Следователь, который вёл дело, назывался Кравцов Сергей Иванович. Лет сорока пяти, сухой, деловой, с такими очками на носу, которые он постоянно поправлял. Он принял нас в кабинете — небольшом, с хорошим светом и большим столом.

Я остался у двери — не участник, просто присутствую. Это было нарушением процедуры, строго говоря, но Ирина кивнула, когда я спросил: можно.

Ляхов сел напротив Кравцова. Портфель поставил рядом с ногой. Снял шарф.

Кравцов открыл папку, взял ручку.

— Семён Борисович. Вы уже давали показания следователю Савельевой. Сейчас мне нужно повторить то же самое в рамках официального следствия. Всё, что вы скажете, будет запротоколировано.

— Понимаю.

— Начнём с события четырнадцатого сентября. Вы были вызваны как врач на место обнаружения тела?

— Да. Меня позвонили из медпункта завода в начале восьмого утра.

— Вы прибыли на место?

— Да. Тело находилось в кабинете директора — Савченко Николая Ивановича. Он сидел в кресле за столом.

— Что вы сделали, прибыв на место?

— Констатировал смерть. Осмотрел тело. Определил ориентировочное время смерти — от двух до четырёх часов до момента обнаружения.

— То есть смерть наступила между четырьмя и шестью утра?

— Приблизительно. Более точно — только вскрытие.

— Вскрытие не проводилось.

— Нет. Я написал заключение о естественной причине смерти. Острая сердечная недостаточность.

Кравцов записывал — методично, не торопясь. Ляхов говорил ровно, смотрел в одну точку перед собой.

— Это заключение соответствовало действительности?

Пауза. Небольшая, но заметная.

— Нет, — сказал Ляхов. — Не соответствовало.

— Объясните.

— В кабинете присутствовал специфический запах. Я его идентифицировал как запах сердечного гликозида — вещества, которое при передозировке вызывает остановку сердца. Клиническая картина смерти Савченко соответствовала отравлению гликозидом в дозе, превышающей терапевтическую.

Кравцов поднял голову.

— Вы уверены в идентификации запаха?

— Уверен. Я работал в кардиологическом отделении с пятьдесят шестого по шестьдесят третий год. Я знаю этот запах.

— Почему вы не написали об этом в заключении?

Ляхов помолчал. Посмотрел на свои руки.

— Тринадцатого сентября вечером мне позвонили.

— Кто?

— Не знаю. Голос незнакомый.

— Что именно сказали?

— Сказали: если я напишу что-то кроме естественной причины смерти — у меня будут неприятности. Не уточнили какие. — Пауза. — Я испугался. Я старый человек. У меня нет семьи, которую защищают, но есть привычка к тому, что лучше молчать.

— И вы написали инфаркт.

— Написал инфаркт.

Кравцов записывал. В кабинете было тихо — только скрип ручки по бумаге.

— Семён Борисович, — сказал Кравцов. — Вы понимаете, что ваше заключение способствовало сокрытию убийства?

— Понимаю, — сказал Ляхов. — Именно поэтому я здесь.

Это было сказано просто. Без пафоса, без надрыва. Просто человек, который пришёл исправить то, что сделал неправильно.

Я смотрел на него из-за двери. Думал о том, что он два месяца не спал. Что потом пришёл молодой лейтенант, которого никто не отправлял, и поговорил без протокола. И он кивнул.

Иногда достаточно просто прийти.

Допрос продолжался ещё сорок минут. Кравцов спрашивал подробно — про дозу, про механизм действия гликозидов, про клиническую картину. Ляхов отвечал спокойно, профессионально. Это был его материал — тридцать лет медицины.

Когда вышли, Ляхов надел шарф у входа в прокуратуру. Посмотрел на меня.

— Вот и всё, — сказал он.

— Вот и всё. — Я пожал ему руку. — Спасибо.

— Это я должен говорить спасибо, — сказал он. — Вы пришли. Сами. Без бумаги.

— Это работа.

— Нет, — сказал он. — Это не работа. Работа — это протокол. То, что вы пришли вечером домой и поговорили — это не работа. — Пауза. — Это другое.

Я не нашёлся что ответить. Кивнул.

Он ушёл по улице — маленький, в пальто, с портфелем. Прямая спина.

В среду — Колосов.

Он вернулся из Кирова во вторник вечером — позвонил, сказал: приехал. Голос усталый, но твёрдый. Жена с детьми осталась — пусть ещё побудут, так спокойнее. Он понимал: если всё закончится правильно, они смогут вернуться.

Если.

В среду в девять он был в прокуратуре. Я встретил его у входа — так же, как Ляхова. Он выглядел иначе, чем в прошлый раз у себя дома. Там — серое лицо, напуганный взгляд. Сейчас — просто усталый. Разница.

— Как добрался? — спросил я.

— Нормально. Автобус три часа.

— Семья в порядке?

— В порядке. Аня говорит — дети привыкли, Мишка подружился с соседским мальчишкой. — Он чуть улыбнулся — коротко, без радости. — Восемь лет — легко привыкают.

Мы вошли.

Адвокат Громова был на допросе.

Это я не предусмотрел — или предусмотрел, но не думал, что тот придёт лично. Адвокат звался Шахов Андрей Борисович — лет пятидесяти, холёный, с таким лицом, на котором профессиональное спокойствие было выработано до состояния маски. Сидел рядом с Колосовым, держал папку.

Кравцов открыл заседание. Шахов сразу поднял руку.

— Прошу занести в протокол: мой клиент Колосов Михаил Петрович даёт показания добровольно, однако я оставляю за собой право на процессуальные возражения в случае некорректных вопросов.

— Занесено, — сказал Кравцов ровно.

Я стоял у стены — снова у двери, снова наблюдатель. Смотрел на Колосова. Тот сидел прямо, руки на столе. Смотрел на Кравцова.

— Михаил Петрович, — начал Кравцов. — Вы работаете водителем у Громова Валентина Сергеевича с какого года?

— С семьдесят четвёртого.

— Пять лет.

— Да.

— Тринадцатого сентября этого года вы находились на территории завода?

— Да. Я ждал Громова — должен был его везти.

— Где именно ждали?

— У кабинета. В коридоре.

— Дверь в кабинет была закрыта?

— Не до конца. Сантиметров двадцать открыта.

Шахов что-то написал в папке.

— Что вы слышали?

— Громов говорил по телефону.

— О чём?

— Я слышал фрагменты. — Колосов говорил ровно, как говорят заученное — не потому что выучил специально, а потому что повторял это про себя многократно. — Он сказал: нужно добавить в воду. Назвал количество. Потом сказал: сердце остановится. Выглядит естественно.

— Точные слова?

— Насколько я помню — точные. Это не то, что забывается.

— Потом?

— Потом он назвал имя. Николай Иванович.

— Это Савченко Николай Иванович?

— Я так понял. Других Николаев Ивановичей на заводе такого уровня не было.