Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 33

— Не стыдился — переживал. Разница есть. — Она поставила кружку. — После войны пошёл в следствие. Говорил — хочу делать что-то правильное. Что-то, от чего польза конкретная.

— И была польза?

— Была. — Она помолчала. — Он закрыл несколько дел, которые другие не закрывали. Не громких — обычных. Кражи, хулиганство, одно убийство. — Пауза. — Говорил: маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Я слушал. Думал о том, что она рассказывает это мне — не случайно, не просто чтобы говорить.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Он был счастлив?

Она думала долго.

— Да, — сказала она. — Я думаю — да. Не всегда и не во всём. Но в том, что делал — да. — Пауза. — Это важно. Когда то, что делаешь — правильное. Тогда можно жить с этим.

Я смотрел на неё.

— Даже если трудно?

— Особенно если трудно, — сказала она. — Лёгкое — не запоминается. Трудное — остаётся.

Мы помолчали. За окном был тёмный октябрь, редкие фонари.

— Пейте чай, — сказал я. — Он остывает.

Она взяла кружку. Допила.

— Поставь на тумбочку ещё воды, — сказала она. — Ночью пить буду.

Я взял стакан, налил воды из графина в коридоре. Поставил.

— Таблетки?

— Выпила уже. Нет, больше не надо.

— Хорошо. — Я встал. — Если что-то ночью — стучите. Я услышу.

— Алёша.

— Что?

— Ты хороший человек, — сказала она. Тихо, как говорят что-то, в чём уверены давно.

Я молчал секунду.

— Вы мне уже говорили.

— Говорила. — Пауза. — Повторяю, потому что правда.

Я вышел, прикрыл дверь.

Постоял в коридоре секунду. Темно, тихо. Из-за двери Нины Васильевны — тишина. Из-за двери Геннадия — едва слышно телевизор.

Обычная советская коммуналка. Обычная ночь.

Я пошёл к себе.

В комнате достал тетрадь. Написал:

Ревизоры на заводе с утра. Горком сработал быстро — пять дней. Кто-то принял письмо всерьёз. Зимин?

Колосов — угроза семье в Кирове. Кто-то ходил вокруг дома. Предупредил жену.

Горелов — «ладно». Принял окончательно. Это важно.

Ляхов держится. Петрович держится. Колосов — вопрос.

Нина Васильевна болеет. Температура. Завтра врач.

Закрыл тетрадь. Лёг.

Думал о разговоре с Гореловым. О том, как он сказал «ладно» — одно слово, без объяснений. Принял что-то, чего не понял — но решил, что понимать необязательно. Достаточно — доверять.

Это был редкий тип человека.

Думал о Нине Васильевне. О том, что она говорит про Гришу, который хотел делать правильное. Маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Думал о Колосове — о семье в Кирове, о том, что кто-то ходил вокруг дома. Это мог быть случайный человек. Но скорее всего — нет.

Громов работал.

Умный, осторожный, привыкший устранять проблемы. Сейчас у него было несколько фронтов — ревизоры, следствие, свидетели. Человек с такими ресурсами мог давить по всем направлениям одновременно.

Но — Ляхов. Это было то, чего Громов не предусмотрел. Звонок с угрозой накануне смерти Савченко — Громов думал, что Ляхов молчит. Ляхов молчал два месяца. Потом пришёл молодой лейтенант и поговорил без протокола.

Громов не знал про Ляхова.

Это было преимущество.

Я закрыл глаза.

За стеной — тишина, никаких часов. Нина Васильевна, наверное, спала. Или лежала с открытыми глазами — трудно спать при температуре.

Я встал. Тихо вышел в коридор. Постоял у её двери, прислушался.

Ровное дыхание. Спит.

Хорошо.

Я вернулся к себе.

Утром встал в семь. Прежде чем идти в горотдел — позвонил в поликлинику. Объяснил. Участковый врач придёт к одиннадцати.

Зашёл к Нине Васильевне — она уже не спала, сидела в кровати, смотрела в окно.

— Как?

— Лучше немного. Температура упала, наверное.

— Врач придёт в одиннадцать.

Она посмотрела на меня.

— Ты уже позвонил.

— Уже позвонил.

— Рано встал.

— Привычка.

Она молчала секунду.

— Хлеб и молоко в холодильнике, — сказала она. — Позавтракай сам.

— Я знаю, где холодильник.

— Я знаю, что знаешь. — Пауза. — Просто говорю.

Я позавтракал — хлеб, молоко, чай. Быстро, стоя. Оделся, взял удостоверение.

У её двери остановился.

— Нина Васильевна. Врач придёт — откройте, не отказывайтесь.

— Открою.

— И что скажет — слушайтесь.

— Алёша.

— Что?

— Иди уже. Опоздаешь.

Я усмехнулся.

— Не опоздаю.

Вышел. На улице было холодно — первый утренний холод, от которого перехватывает дыхание. Я шёл и думал о том, что через несколько дней, наверное, уже ляжет первый снег.

Октябрь заканчивался.

Ирина позвонила в понедельник утром.

— Воронов. Мне нужны все три свидетеля на этой неделе. Официально, для следствия. Не для меня — для следователя, который ведёт дело. Это другая процедура.

— Понимаю.

— Колосов даст показания?

— Должен. Он в Кирове сейчас — к семье уехал. Вернётся.

— Когда?

— Не знаю. Свяжусь с ним.

— До среды, — сказала она. — У меня есть время только до конца недели. Адвокат Громова подал новое ходатайство — на этот раз не об исключении показаний, а о процессуальных нарушениях при их получении. Это другое основание. Если удовлетворят — всё начнём сначала.

— Удовлетворят?

— Скорее всего — нет. Но пока рассматривают — дело тормозит. — Пауза. — Мне нужна вся доказательная база до конца недели. Официально, по протоколу, без изъянов.

— Хорошо, — сказал я. — Сделаем.

Положил трубку. Посмотрел на стол. Бумаги, блокнот, пустая кружка.

До конца недели. Три свидетеля. Это было выполнимо — если Колосов вернётся.

Я взял трубку и позвонил в Киров.

Колосов ответил с третьего звонка. Голос спокойный — спокойнее, чем в прошлый раз. Фоном слышались детские голоса.

— Колосов.

— Это Воронов.

Пауза.

— Знал, что позвоните, — сказал он.

— Когда вернёшься?

— Завтра. Я уже собирался.

— Хорошо. В среду нужно дать официальные показания следователю. Не мне — следователю, который ведёт дело. Это важно.

— Я понимаю разницу.

— Придёшь?

Молчание. Не долгое — секунд пять. Но я ждал.

— Приду, — сказал он.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал он. — Это правильно. — Пауза. — Жена говорит, что больше никого не видела вокруг дома. Последние дни.

— Это хорошо.

— Да. — Ещё пауза. — Воронов.

— Что?

— Вы говорили — если Громов за решёткой, ситуация другая.

— Говорил.

— Сделайте это. Пожалуйста.

Голос у него был ровный. Просьба без надрыва — просто человек, который хочет, чтобы всё это кончилось.

— Постараюсь, — сказал я.

Мы попрощались.

Петрович приехал сам.

Я этого не ожидал. В понедельник вечером, уже в половину шестого, когда я собирался уходить — дежурный позвонил в кабинет: внизу пожилой мужчина, спрашивает Воронова.

Я спустился. Петрович стоял у входа в пальто и с авоськой — в авоське были какие-то свёртки, я не понял сразу. Увидел меня, кивнул.

— Здравствуйте.

— Иван Николаевич. Что случилось?

— Ничего не случилось. — Он поставил авоську на пол — тяжёлая, оказывается. — Я приехал. Сказали, нужно официальные показания следователю. Я так понял, что скоро.

— Откуда вы знали?

— Ниоткуда. Просто — чувствую. Что-то движется. — Он пожал плечами. — Раз уж начал — надо до конца. Поэтому приехал.

Я смотрел на него. Пожилой мужчина, который три месяца молчал, потом сказал, потом ждал. Приехал сам, без вызова. Привёз авоську с какими-то свёртками.

— Что в авоське?

— Картошка, — сказал он. — С огорода. Вы же в городе живёте — где вам взять нормальную картошку. — Помолчал. — И для того человека, что приходил со мной в первый раз. Горелов.

Я почти усмехнулся.

— Он оценит, — сказал я. — Спасибо.