Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 36

— Я знаю, — сказала она.

— Откуда?

— Потому что слышала, как ты звонишь. В коридоре. — Пауза. — И потому что знаю тебя уже почти два месяца.

Почти два месяца. Я считал — пятнадцатое сентября был первый день. Сейчас конец октября. Восемь недель.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Про Гришу вы рассказывали — «маленькое дело — это тоже дело». Я думал об этом всю неделю.

Она посмотрела на меня.

— Думал — и что?

— Он был прав.

— Конечно прав. — Она взяла кружку. — Он редко ошибался в таких вещах.

— В каких именно?

— В том, что важно, а что нет. — Пауза. — Большие дела — они видны всем. Про них пишут. О них говорят. А маленькие — никто не видит. Только тот, кто делает.

— И тот, для кого делают.

— Да. — Она допила чай. — Он говорил: справедливость — это не то, что на слуху. Это то, что конкретному человеку не дали его украсть. Или вернули. Или защитили. — Долгая пауза. — Один человек — это уже много.

Я думал о Сёмине. О Крюкове. О Зое из ЖЭКа. О Петровиче, который пять лет молчал. О Колосове, который оставил семью в Кирове ради показаний. О Ляхове, который два месяца не спал.

Один человек — это много. Несколько человек — это уже что-то.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Как вы держались всё это время? — Я не уточнял — она поняла. — После Гриши. Одна.

Она помолчала.

— Привыкаешь, — сказала она. — Я уже говорила тебе это слово.

— Говорили.

— Но привыкать — это не значит забывать. И не значит переставать. — Она смотрела на стол. — Это значит — учишься жить с этим рядом. Он всегда рядом. Просто тихо.

— Это тяжело?

— Иногда. — Пауза. — Но честно. Лучше, чем делать вид, что его не было.

Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с кружкой чая. Семьдесят лет — в этом городе, с этим человеком, потом без него. И дальше — одна, но с ним рядом. Тихо.

— Заканчивается что-то у вас, — сказала она вдруг.

Я поднял голову.

— Что заканчивается?

— Не знаю точно. Но вы стали другим за последние дни. — Она смотрела на меня внимательно. — Тихий. Сосредоточенный. Так бывает, когда дело к концу.

— Откуда вы знаете, как это выглядит?

— Гриша так же выглядел. Когда заканчивал дело — становился тихим. — Пауза. — Это не плохо. Просто — заметно.

Я молчал.

— Страшно? — спросила она.

— Немного, — сказал я честно.

— Это нормально. — Она встала, взяла тарелку. — Доедай. Стынут.

Я доел. Помыл за собой — она не возражала. Поставил тарелку на место.

— Спасибо, — сказал я.

— На здоровье, Алёша.

Я пошёл к себе.

В комнате достал тетрадь. Написал:

Колосов, Ляхов, Петрович — все трое дали официальные показания. Кравцов принял. Ирина говорит — дело движется. Ходатайство Шахова отклонено.

Петрович приехал сам. «Раз уж начал — надо до конца».

Ляхов: «Вы пришли. Сами. Без бумаги. Это не работа. Это другое».

Я остановился. Смотрел на последнюю строку.

Потом написал ещё:

Нина Васильевна говорит — заканчивается что-то. Видит. Она всегда видит.

Гриша: «маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек».

Три свидетеля. Ирина держит. Горком ответит на запрос. Следующий шаг — скоро.

Закрыл тетрадь.

Лёг на кушетку. Смотрел в потолок — в трещину, которую знал наизусть.

Думал о трёх людях, которых видел на этой неделе. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой.

Разные — и сделали одно.

Думал о Нине Васильевне. О том, что Горелов позвонил ей. Не мне — ей. Потому что знал, что она поймёт. Потому что знал, что она сделает правильно.

Это был отдельный вид доверия. Горелов доверял мне — и доверял ей понять меня.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Скоро снег. Конец октября.

Следующий шаг — скоро. Ирина сказала.

Я закрыл глаза.

Колосов позвонил в понедельник.

Не мне — Горелову. Горелов пересказал коротко: Колосов не вернётся в город. Совсем. Уехал к семье в Киров — насовсем, нашёл там работу, жена согласна. Показания он дал, подписал. Больше ничего от него не требуется — по крайней мере, пока нет суда.

— Испугался, — сказал я.

— Испугался, — согласился Горелов. — Но показания — есть.

— Есть.

— Тогда — ладно.

Это было правдой. Колосов сделал главное — пришёл, сказал, подписал. То, что он уехал потом — его право. У него семья, дети, жена, которую кто-то наблюдал у дома. Он принял решение.

Я не осуждал.

Позвонил Ирине, сообщил. Она сказала — ожидаемо. Спросила: он вернётся на суд, если понадобится? Я не знал. Сказал — скорее всего. Она сказала — достаточно.

Во вторник утром Горелов пришёл с другим лицом.

Не испуганным — другим. Я видел это сразу — по тому, как он сел, как держал плечи. Что-то напрягало его с утра, и это что-то было неприятным.

Он налил себе чаю из общего чайника, сел. Смотрел в кружку.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Что случилось?

Он поставил кружку. Посмотрел на меня — прямо, без отведения взгляда.

— Вчера вечером ко мне подошли, — сказал он. — После работы. У входа в подъезд.

— Кто?

— Не знаю. Незнакомый человек. Сказал — Горелов Степан Иванович, вы работаете в угро. Я сказал — ну. Он сказал — вы понимаете, что ваша карьера зависит от правильных решений. Что некоторые дела лучше не трогать.

— Дословно?

— Примерно так. — Горелов взял кружку опять. — Потом ушёл. Я не успел ничего сказать.

Я смотрел на него. Громов работал через людей — всегда через людей, Митрич рассказывал. Никогда сам. Незнакомый человек у подъезда — это его метод.

— Ты испугался? — спросил я.

— Нет, — сказал Горелов. Быстро — и я понял, что это правда, а не демонстрация. — Удивился. У меня двадцать один год в угро. Ко мне ещё не подходили так.

— Значит, ты стал важным.

— Или ты стал, — сказал он. — А я рядом.

Я думал.

— Что ты сделал?

— Ничего. Зашёл домой. Аня спрашивала, всё ли нормально — я сказал, да, устал просто. — Он помолчал. — Утром решил тебе рассказать.

— Правильно.

— Воронов, — сказал он. — Я не собираюсь отступать.

— Я знаю.

— Я просто говорю тебе. Чтобы ты знал.

— Я знаю, — повторил я.

Мы помолчали. За окном было серое утро — ноябрь уже почти, небо плотное.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— Тебе говорили не лезть.

— Говорили.

— И что?

Горелов поднял голову — посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел теперь иногда. Что-то сложное, в чём смешивались упрямство, усталость и что-то ещё, что я не умел назвать.

— Ничего, — сказал он. — Просто говорю, что говорили.

Мы смотрели друг на друга. Потом он взял кружку, допил чай. Встал.

— Пойдём работать, — сказал он. — Дел хватает.

Дел действительно хватало. Октябрь давал рутину — мелкие кражи, пьяные вызовы, жалобы, участковые. Всё то, что продолжалось независимо от Громова и ревизоров и следствия. Жизнь не останавливалась на большие дела.

Мы с Горелoвым разъехались по разным адресам. У него был вызов на Заречной — опять что-то по хулиганству. У меня — два адреса, несложных. Кража из магазина на Советской, потом — жалоба от жильцов дома на улице Кирова на подозрительного человека.

Кражу из магазина отработал быстро. Продавщица узнала вора — постоянный клиент, местный выпивоха, брал иногда и платил, иногда и нет. На этот раз не заплатил. Нашли его у соседнего дома — он ещё не успел уйти. Деньги не нашлись, но он сам вернул бутылку — целую, не открытую.

— Я только подержал, — сказал он.

— Видел я таких, которые «только подержали», — сказал я. — Пошли в отдел, объяснение напишешь.

На Кировой — жалоба о подозрительном — оказалось проще. Незнакомый мужчина стоял у дома несколько дней подряд, смотрел на окна. Жильцы написали участковому. Участковый переслал нам.