Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 30

Горелов разлил из термоса чай — горячий, крепкий, с сахаром. Мы сидели на поваленном дереве, пили, смотрели на воду.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Ты двадцать один год работаешь. За это время — бывало что-то, чего не мог объяснить?

Он посмотрел на меня.

— В смысле?

— Ну, дело, которое не сходилось. Не по уликам — по логике. Что-то, что выходило за рамки привычного.

Горелов думал. Серьёзно, не отмахиваясь.

— Один раз, — сказал наконец. — В шестьдесят четвёртом. Нашли мужика в лесу — живой, без документов, без памяти. Вообще. Не амнезия, не травма — просто ничего не помнил. Как родился заново. — Пауза. — Мы его неделю держали, опрашивали. Ничего. Потом отправили в психиатрию.

— И что?

— Через год объявился его брат. Из другого города. Говорит — это мой брат, пропал три года назад. Узнали по шраму на руке. — Горелов взял кружку. — Но сам он так и не вспомнил ни братa, ни прошлую жизнь. Жил дальше — с нуля.

— Как жил?

— Нормально, говорят. Женился. Работал. — Горелов пожал плечами. — Просто другим человеком.

Я смотрел на воду.

— Это не объяснить? — спросил я.

— Медики говорят — объяснить. Диссоциативное что-то. Но я смотрел на этого человека — и мне казалось, что он не притворяется. Что он действительно новый.

Мы помолчали.

— Почему ты спрашиваешь? — спросил Горелов.

— Просто интересно.

— Просто, — повторил он. Смотрел на воду. — Воронов.

— Да?

— Я не знаю, кто ты, — сказал он ровно. — Я не знаю, откуда ты знаешь то, что знаешь. Почему ты думаешь так, как думаешь. — Пауза. — Но я знаю, что ты делаешь правильно. И что тебе можно доверять.

— Откуда знаешь?

— Потому что двадцать один год умею отличать, — сказал он просто.

Я смотрел на него. Он смотрел на реку.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что.

Он поднял удилище, проверил наживку. Я тоже поднял своё.

Мы рыбачили ещё час. Молча, рядом. Это было хорошее молчание.

Домой я вернулся в полдень. Нина Васильевна была на кухне — ждала.

— Поймал?

Я достал из мешка пятерых окуней.

Она посмотрела. Кивнула — серьёзно, как кивают профессионалы, оценивающие работу.

— Небольшие, но хорошие.

— Горелов троих.

— Ты двух. Для первого раза — хорошо.

— Горелов говорит, что рыбалка — это медитация.

— Горелов умный человек, — сказала Нина Васильевна. — Садись, я жарить буду.

Я снял пальто, умылся. Сел за кухонный стол. Она чистила рыбу — быстро, умело, привычными движениями. Я смотрел и думал о рыбалке, о разговоре, о «я знаю, что тебе можно доверять».

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— У вас бывало — кому-то доверяешь без объяснений? Просто чувствуешь.

— Бывало, — сказала она, не прерывая работы. — Мой муж умел это. Говорил — человек либо правда говорит, либо нет. Это сразу видно, надо только смотреть.

— Он ошибался?

— Иногда, — сказала она. — Но редко. — Пауза. — Он однажды взял на поруки одного человека. Тот украл, попал под следствие. Гриша поручился. Все говорили — зачем, ненадёжный человек. — Она убрала рыбу на сковороду. — Тот человек не подвёл. Вернул, что украл. Жил нормально потом.

— Муж знал?

— Чувствовал. — Она зажгла конфорку. — Это трудно объяснить словами. Просто видишь человека — и что-то внутри говорит: этот настоящий. Или — этот нет.

— А обо мне?

Она обернулась. Посмотрела на меня — спокойно, прямо.

— Ты настоящий, — сказала она.

Я смотрел на неё.

— Откуда знаете?

— Вижу, — сказала она. Точно так же, как Горелов — «потому что двадцать один год умею отличать». — Садись, скоро готово.

Я сидел и смотрел, как она жарит рыбу. Думал о том, что сегодня два человека сказали мне одно и то же разными словами. Один — двадцать один год в угро. Другая — семьдесят лет жизни.

Разными дорогами — к одному выводу.

После обеда я вышел погулять.

Не было особой причины — просто захотелось пройтись. Октябрьский город, воскресенье, тихо. Прошёл по проспекту Ленина, свернул на Советскую, потом — к набережной. Небольшая речка, не та, где рыбачили. Скамейки вдоль берега, голые тополя.

Я шёл и думал о письме. О том, что оно уже в горкоме — или будет завтра утром, когда почта откроется и пойдёт сортировка. Оттуда — к первому секретарю. Оттуда — к ответственному за промышленность.

Думал о Громове. О том, что он умный и осторожный — и что умные осторожные люди иногда делают ошибки именно тогда, когда чувствуют угрозу. Контролируют одно — упускают другое.

Думал о Зимине.

И вот — Зимин.

Он стоял у скамейки метрах в пятнадцати. Смотрел на воду. В пальто, с папкой — как всегда. Как будто просто прогуливался.

Я остановился.

Он обернулся. Увидел меня. Не удивился.

Мы смотрели друг на друга секунду. Потом он сделал небольшой кивок — вежливый, нейтральный — и подошёл.

— Алексей Михайлович, — сказал он.

— Виктор Андреевич, — сказал я. Я знал его имя-отчество — узнал ещё после субботника через Митрича.

Что-то в его лице чуть изменилось. Он не ожидал, что я знаю имя.

— Гуляете? — спросил он.

— Да. Вы тоже?

— Да.

Мы помолчали. Стояли рядом, смотрели на воду.

— Завод Савченко, — сказал он наконец.

— Что именно?

— Интересное дело. — Пауза. — Я слежу за ним. Не официально. — Ещё пауза. — Просто интересно.

Я смотрел на воду.

— Почему вам интересно?

— Потому что там много всего, — сказал он. — Больше, чем кажется.

— Например?

— Например, схема работала не только на этом заводе. — Голос ровный, спокойный. — Это часть чего-то большего. Я работаю над этим давно.

Я обернулся. Посмотрел на него — впервые по-настоящему, не боковым зрением.

Лет сорок — сорок пять. Лицо спокойное, умное. Усталое немного — не от этого дня, от чего-то длинного. Человек, который давно занимается одним делом.

— Вы говорите это мне, — сказал я.

— Да.

— Почему?

Он смотрел на воду.

— Потому что вы работаете правильно, — сказал он. — И потому что мне нужно, чтобы дело Громова закончилось правильно. — Пауза. — Если оно закроется неправильно — ниточка оборвётся.

— Какая ниточка?

— Большая, — сказал он. — Я не могу говорить подробнее.

Я смотрел на него. Думал.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил я. — Не следствию. Не Ирине. Мне.

— Потому что вы единственный, кто работает на этом уровне, — сказал он. — Все остальные — либо выше, либо не понимают. — Пауза. — А вы понимаете.

Снова это слово. «Понимаете». Без вопроса.

— Откуда вы знаете, что я понимаю? — спросил я.

— Это видно, — сказал он. — Я умею смотреть.

Мы помолчали. Река текла тихо. Ветер шевелил последние листья на ветках.

— Что вы хотите от меня? — спросил я наконец.

— Ничего, — сказал Зимин. — Просто — делайте что делаете. До конца.

— Это всё?

— Это всё.

Он кивнул — снова вежливо, нейтрально. Повернулся, пошёл по набережной. Я смотрел ему вслед — прямая спина, ровный шаг, папка под мышкой.

Через пятьдесят метров свернул за угол. Исчез.

Я стоял у реки и думал.

Схема работала не только на этом заводе. Это часть чего-то большего. Ниточка. Зимин работал над этим давно — значит, не один год. Значит, были другие заводы, другие Громовы, другая цепочка.

Дело о смерти директора провинциального завода — это не просто дело о смерти директора провинциального завода.

Я достал блокнот. Записал несколько слов. Убрал.

Пошёл домой.

Нина Васильевна сидела с вязанием — редко она вязала, обычно читала. Посмотрела на меня, когда я зашёл.

— Долго гулял.

— Встретил знакомого.

— Приятного?

Я подумал.

— Непонятного, — сказал я.

Она кивнула. Продолжила вязать.

Я сел напротив. Смотрел на её руки — быстрые, умелые. Спицы двигались ровно.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?