Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 29

Письмо уйдёт по своему маршруту. Я пойду по своему.

Я вышел из почты. На улице было холодно — октябрь уже полностью вступил в права. Листья лежали ровным слоем на тротуаре, мокрые, прибитые ночным дождём.

Пошёл на автобусную остановку.

В субботу вечером Горелов позвонил.

— Воронов.

— Да.

— Завтра рыбалка. Ты обещал.

— Когда я обещал?

— Ты сказал «хорошо», когда я позвал. Это обещание.

Я подумал. Действительно, в конце гл.10 — точнее, в конце разговора в коридоре после Рябова — он что-то говорил про воскресенье. Я, кажется, кивнул.

— В котором часу?

— В шесть утра у меня. Улица Кирова, двадцать два. Знаешь?

— Найду.

— Оденься потеплее. На реке холодно.

— Горелов.

— Что?

— Рыба вообще будет?

— Рыба всегда будет. Вопрос только сколько. — Пауза. — Ты умеешь рыбачить?

— Нет.

— Научу.

Он положил трубку. Я стоял у коммунального телефона в коридоре и думал о том, что завтра в шесть утра буду на реке учиться рыбачить.

Нина Васильевна вышла из кухни — услышала разговор.

— Горелов?

— Он. На рыбалку позвал.

— Хорошо, — сказала она. — Рыбу привезёшь?

— Если поймаем.

— Если поймаете — я пожарю.

Горелов жил в хрущёвке — я нашёл сразу, дом стоял торцом к улице Кирова. Второй этаж, квартира восемь. Дверь открылась раньше, чем я постучал — он, видимо, слышал шаги на лестнице.

Горелов был в ватнике и резиновых сапогах, с термосом в руке. Посмотрел на меня — на пальто, на обычные ботинки.

— Сапог нет?

— Нет.

— Ноги промочишь.

— Доживу.

Он покачал головой, но не настаивал. Вышел, закрыл дверь.

— Жена не встала? — спросил я.

— Аня никогда не встаёт в шесть утра по воскресеньям, — сказал он. — Это единственный день, когда она спит до восьми. Я берегу эту традицию.

Мы пошли к машине — «уазик», стоял у подъезда. Горелов кинул в багажник два удилища, ящик с снастями, брезентовый мешок.

— Давно рыбачишь? — спросил я.

— Лет двадцать, — сказал он. — Отец научил.

— Отец жив?

— Умер в шестьдесят восьмом. Сердце.

— Извини.

— Ничего. — Он завёл машину. — Давно уже.

Мы ехали молча — через спящий город, через пустые улицы. Воскресное утро, шесть часов, темно ещё. Фонари горели, но редко. Изредка — пешеход, собака, кошка на подоконнике.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Как жена?

Он посмотрел на меня — коротко, потом обратно на дорогу.

— Хорошо. Работает в библиотеке. Читает много — это заразно от работы.

— Дети?

— Трое. Старший — Витька, семнадцать, скоро в армию. Средняя — Катя, четырнадцать, учится хорошо. Младший — Мишка, девять, хулиган.

— Мишка в честь кого?

— В честь тестя. Тот тоже хулиган был, — сказал Горелов и усмехнулся. — Говорю жене — в кого пошёл. Она говорит — в тебя.

Я смотрел на дорогу. Думал о том, что у Горелова — Аня, Витька, Катя, Мишка. Конкретные люди, конкретная хрущёвка. Реальная жизнь, со всеми её деталями. Это была другая вселенная, чем моя, — и одновременно очень понятная.

У меня была Зоя. Была Маша. Была квартира в Москве, которую я сейчас не мог представить так же ясно, как эту дорогу в темноте.

— Воронов, — сказал Горелов.

— Да?

— Ты сказал — есть дочь. Маша.

— Да.

— Где она?

Я молчал секунду.

— Далеко, — сказал я.

— Это ты уже говорил. — Пауза. — Я не настаиваю. Просто — если захочешь поговорить.

— Я знаю.

— Хорошо.

Мы замолчали. Город кончился, началось шоссе — прямое, с деревьями по обочинам. Октябрьские берёзы, голые уже, белые стволы в темноте.

Река была небольшой — Воронка, так её называли местные. Горелов знал место: заросший берег, поваленное дерево над водой, тихая заводь. Мы вышли из машины, прошли метров сто по тропинке. Трава была мокрой — я почувствовал это через ботинки сразу.

— Говорил — промочишь, — сказал Горелов без злорадства.

— Говорил.

Он разложил снасти — быстро, привычными движениями. Достал из ящика удочку, оснастил. Протянул мне.

— Держи. Вот так. — Показал, как держать. — Бросаешь — вот это движение, плавное, не резкое. Поплавок должен лечь на воду без всплеска.

— Понял.

— Попробуй.

Я попробовал. Поплавок шлёпнул по воде с хорошим всплеском.

— Резко, — сказал Горелов.

— Я вижу.

— Ещё раз.

Я попробовал ещё раз. Лучше — поплавок лёг почти тихо.

— Вот, — сказал Горелов. — Теперь жди.

— Долго?

— Как пойдёт.

Мы стояли на берегу. Горелов закурил — первый раз за утро. Я смотрел на поплавок. Река была тихой — только лёгкое течение двигало поверхность, поплавок слегка качался.

Рассветало. Небо над берёзами светлело — не ярко, постепенно, как бывает в октябре. Туман над водой. Запах прелых листьев и чего-то речного.

Хорошо было. Неожиданно хорошо.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Спасибо, что позвал.

Он затянулся, посмотрел на воду.

— Ты давно не отдыхал, — сказал он. — Видно.

— Здесь отдыхают?

— Смотришь на воду — и голова пустеет. Это и есть отдых.

Я смотрел на воду. Голова не пустела — там крутились Зимин, Громов, Колосов, ревизоры. Но было немного лучше. Речная тишина работала — медленно, но работала.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— Расскажи про себя. Как пришёл в угро.

Горелов помолчал. Потом — неожиданно — начал рассказывать.

Он вырос здесь, в Краснозаводске. Отец — рабочий на заводе, мать — учительница. После школы хотел в армию, но забраковали по зрению — минус два, незначительно, но достаточно. Пошёл в торговое училище, проработал год в магазине. Скучно было.

— В угро как? — спросил я.

— Сосед служил, позвал попробовать. — Горелов усмехнулся. — Я думал — скучнее торговли ничего нет. Оказалось, есть чем заняться.

— Двадцать лет уже.

— Двадцать один. С пятьдесят восьмого. — Он докурил, бросил окурок. — Аню встретил на третий год службы. Она тогда в школе работала, учительницей. Молодая была, серьёзная. — Пауза. — Сейчас тоже серьёзная. Только смеётся чаще.

— Счастливый.

— Наверное, — сказал он просто. — Я не думаю об этом часто. Просто живём.

Мы помолчали. Поплавок чуть дёрнулся — я напрягся — но это было течение, не рыба.

— Ты думал уйти? — спросил я.

— Куда?

— Из угро. В другое место.

— Нет, — сказал Горелов. — Ни разу. — Помолчал. — Это моё место. Я это понял ещё на первом деле. — Пауза. — У тебя будет так же.

— Откуда знаешь?

— Вижу. — Он взял своё удилище, проверил. — Ты работаешь не потому что надо. Ты работаешь потому что это твоё. Это видно сразу.

Я смотрел на воду.

Это твоё. Он сказал это так просто, без анализа. Просто наблюдение.

И он был прав. Это было моё — и в той жизни, и здесь. Двенадцать лет в угро, потом ещё здесь. Разные системы, разные методы, разные правила — а суть одна. Идти туда, куда другие не идут. Смотреть на то, на что другие закрывают глаза.

Это было моё. Просто теперь — здесь.

Поплавок нырнул резко. Я дёрнул — рефлекс.

— Подсекай! — сказал Горелов.

Я подсёк. Удочка согнулась, леска натянулась. Я тянул — осторожно, как показывал Горелов. Что-то сопротивлялось. Потом — не сопротивлялось. Я вытащил из воды небольшого окуня — красноватого, в полосочку, живого и злого.

— Вот, — сказал Горелов. — Первая.

Я держал окуня в руках. Он бился — сильно, испуганно. Маленький, грамм сто, наверное.

— Отпустить?

— Это тебе решать.

Я смотрел на рыбу. Потом положил в мешок с водой — Горелов его специально подготовил.

— Нина Васильевна обещала пожарить, — сказал я.

Горелов засмеялся — первый раз за утро, по-настоящему.

Мы рыбачили часа три. Поймали пятерых — я двух, Горелов троих. Небольшие, но настоящие. К десяти утра стало совсем светло и чуть теплее — октябрьское солнце, слабое, но всё же.