Преследуя Ноябрь - Мэзер Адриана - Страница 18

Эмили поджимает губы.

– Ты же знаешь, я так или иначе все из тебя вытяну, – предупреждаю я и тыльной стороной ладони стираю пот со лба. – Так что лучше сама расскажи.

Эмили качает головой, но я понимаю, что она не отказывается, а просто и сама не до конца во все это верит.

– Не знаю. Это было странно. Он заметил, что я листала брошюру, и спросил, правда ли я хочу именно туда поступить. Я ответила, что конечно да. А он просто стоял и смотрел на меня с этим своим всезнающим видом. А потом спросил, стала бы я поступать в Коннектикут, если бы не ты.

Резко свожу брови. Эмили всегда училась лучше, чем я, – может, даже лучше всех в нашей школе.

– Но ведь ты знаешь, что могла бы… поступить в крутой университет, – говорю я, испытывая неловкость оттого, что папа предложил Эмили уехать куда-то еще, в другой университет, потому что так для нее будет лучше. Я только однажды ей это предложила, а теперь буквально не могу взглянуть на нее и гадаю, не слишком ли эгоистично с моей стороны делать все, чтобы она пошла в тот же университет, что и я. Так что я принимаюсь с наигранным интересом разглядывать травинку, которую верчу в пальцах.

– Нет, – говорит Эмили так веско, что я наконец поднимаю на нее глаза. – Даже не смей об этом говорить, Новембер Эдли. Я задала тебе этот вопрос, а не ты мне. А теперь ответь. Ты собираешься поступать в Университет Коннектикута? Да или нет? – спрашивает она, и, хотя голос ее звучит воинственно, в глазах я читаю явное облегчение. И от этого мне тоже становится легче.

– На сто миллионов процентов, – отвечаю я. А потом мы улыбаемся друг другу широкими глупыми улыбками и радостно щуримся, и в груди теплеет. И весь этот разговор вмиг заканчивается, и кажется, что его и не было вовсе.

На заднем крыльце дома Бена распахивается стеклянная дверь. Мы обе оборачиваемся и смотрим, как Бен с тремя стаканами лимонада со льдом и двумя пачками чипсов в руках осторожно идет к нам, стараясь ничего не уронить, и даже не думаем ему хоть как-то помочь.

Знал ли папа? Неужели он уже полгода назад понимал, что я могу не оказаться здесь, не уехать в Университет Коннектикута, как всю жизнь планировала? В голове у меня роятся вопросы о гибели тети Джо, о наших родственниках-Стратегах, а еще об их с мамой решении спрятать меня. Но потом мой взгляд падает на неровные каракули Эмили, которыми покрыта одна из карточек, привязанных к розам, и все мое тело словно сжимается вокруг сердца. Прямо сейчас мне столько всего неподвластно, я столько всего просто не способна осознать. Но есть одна вещь, которую я прекрасно понимаю: из-за меня страдает моя лучшая подруга – та, с кем я должна поехать в первую поездку по Европе, кому должна первой признаться, что влюбилась.

Бью себя кулаком по ноге. Я не могу так поступить с Эмили. И не поступлю. И, еще не успев до конца все обдумать, я уже проскальзываю к себе в комнату, надеваю куртку, а сердце колотится так, словно я бегу стометровку. Знаю, это не самый умный мой поступок. Но еще я знаю, что до конца жизни буду жалеть, если не повидаюсь с ней еще раз.

На цыпочках прохожу мимо Аша, спящего на диване в гостиной, и захожу в ванную. Медленно закрываю за собой дверь и поднимаю окно – осторожно, чтобы рама не заскрипела. А потом взбираюсь на тумбочку с раковиной и перелезаю из окна на ветку дерева.

Все мои чувства напряжены до предела. Всматриваюсь, ища среди теней признаки движения, вслушиваюсь, не треснет ли где-нибудь сучок. Медленно и аккуратно сползаю по дереву вниз, а потом крадусь от одного ствола к другому, пока не оказываюсь достаточно далеко от дома, так что никто уже не сможет за мной проследить. Тогда я перехожу на бег.

Петляя по задним дворам и перелескам, чтобы не оказаться на виду, я миную улицы, которые знаю не хуже, чем собственную спальню. Во всем моем сонном городке только в двух домах еще горит свет.

Замираю за домом Эмили, оглядываюсь по сторонам, проверяя, нет ли слежки. Убедившись, что все спокойно, взбираюсь на перила крыльца, подтягиваюсь и оказываюсь на крыше дома. Я знаю, что Эмили никогда не закрывает окно на задвижку, потому что уже далеко не в первый раз попадаю к ней таким образом. Но еще знаю, что если буду шуметь и неожиданно ее разбужу, то она, скорее всего, закричит.

Снимаю перчатки и, зажав их в зубах, поднимаю створку окна так медленно, что вдруг пугаюсь, как бы Эмили не проснулась от сквозняка. Поняв, что уже смогу пролезть внутрь, переваливаюсь через подоконник и быстрее, чем следовало бы, опускаю створку.

Эмили, в клетчатой пижаме, спит в своей постели под светло-голубым пологом. Не просыпаясь, она отворачивается от окна. Быстро подбегаю к ее кровати. Она снова поворачивается, теперь уже в мою сторону, и открывает глаза. За неимением лучшего варианта зажимаю ей рот рукой. От моего прикосновения глаза у нее распахиваются, и я вижу, что она страшно напугана и ничего не понимает.

– Это я, Эм, – шепчу я. – Прости, что влезла к тебе среди ночи, как преступница, но прошу, делай что хочешь, только не кричи.

По ее лицу вижу, что она меня узнала, и сна у нее теперь ни в одном глазу. Убираю руку, которой зажимала ей рот. Еще мгновение она лежит совершенно неподвижно.

– Нова? – произносит она недоверчиво, как будто не верит до конца, что это я, а не галлюцинация, что все это ей не снится.

Открываю рот, собираясь ответить ей, но прежде, чем успеваю выговорить хоть слово, она резко садится и обхватывает меня за шею так крепко, что я едва могу дышать. И тут же принимается рыдать мне в волосы, так что плечи у нее ходят вверх-вниз. Ее печаль обрушивается на меня, словно цунами, тянет за собой, сбивает с ног, напоминая обо всем, что я уже потеряла, и о том, что еще могу потерять.

Еще месяц назад любовь Эмили была для меня чем-то само собой разумеющимся. Я знала: что бы ни случилось, у меня всегда будет лучшая подруга. Тогда все казалось мне прочным, незыблемым. Простая, понятная жизнь, которую я вела здесь, в Пембруке, была для меня опорой, прочно удерживала меня в этом мире.

Эмили отстраняется и внимательно смотрит на меня, по-прежнему вцепившись мне в плечи, словно боясь, что иначе я исчезну.

– Это я, Эм, и мне страшно жаль. Я…

Извиниться я толком не успеваю, потому что она в один миг переходит от печали к ярости.

– Тебе жаль? Да ты даже не понимаешь, что говоришь. Как ты посмела? Как ты, Новембер Роуз Эдли, посмела так со мной поступить? – Она чуть не выплевывает эти слова, и голос у нее дрожит. А потом она толкает меня так сильно, что мне приходится встать, чтобы не грохнуться на пол.

Она тоже встает и снова толкает меня.

– Я не принимаю твои извинения. Слышишь? Ни за что не прощу, что ты вот так меня бросила. Ты моя лучшая подруга. Лучшие друзья так не…

Последние слова она произносит через силу: ее душат слезы. Мне хочется обхватить ее, обнять покрепче, сказать, что все уже позади. Но я просто стою перед ней, пытаясь подобрать слова.

– Тетю Джо убили, – говорю я.

В обычной жизни я не бросаюсь вот так новостями. Но, зная Эмили, понимаю, что она снова кинется на меня, не дав возможности извиниться, осторожно ее подготовить и только потом рассказать о тете Джо.

Слезы у нее высыхают так быстро, будто кто-то закрыл кран. Она отшатывается, в ужасе распахнув глаза:

– Что?

– Ее убили, и папа меня увез, – говорю я, зная, что она в жизни не удовлетворится таким кратким объяснением. – Он побоялся, что это как-то связано с их прежней работой, с их…

– В смысле, с их работой на ЦРУ? – перебивает она, глядя на меня круглыми от ужаса глазами.

– Ага, – вру я, стараясь не вдаваться в подробности, чтобы Эмили не почувствовала, что здесь что-то не так.

Она делает пару шагов в одну, потом в другую сторону, словно пытаясь осознать то, что я сказала. И я ее прекрасно понимаю. В Пембруке никогда не случается ничего плохого. Даже когда папа сказал мне, что мы в опасности, и отправил в Академию, я ему не поверила. И не верила до тех самых пор, пока не коснулась рукой мертвого тела Стефано.