Не на ту напали (СИ) - Вовченко Людмила - Страница 13

— Сюда, — сказала она.

Марта поставила поднос на низкий столик рядом.

Чай пах бергамотом, крепко заваренным листом и немного — дымом от камина. Ника взяла чашку. Рука слегка дрогнула, но она удержала. Глоток обжёг губы. Зато тёплая горечь сразу чуть прояснила голову.

— Спасибо, — сказала она Марте.

Та так растерялась от благодарности, что едва не уронила ложечку.

Свекровь всё это видела. И Ника поняла, что каждое её «спасибо», каждое «сядьте», каждое обращение к прислуге будет здесь тоже политикой. Ничего. Она умела жить в системах, где всё — политика.

— Итак, — сказала она, поставив чашку. — Вернёмся к бумаге.

Свекровь на секунду застыла.

Муж медленно повернул голову.

Вот и попала.

Ника внутренне отметила: Хорошо. Даже очень хорошо.

— К какой бумаге? — слишком ровно спросила свекровь.

— Той самой, которую я не подписала до падения, — ответила Ника. — Или вы думали, что служанки глухие?

Марта побелела так, будто её сейчас саму собирались уронить с лестницы.

Муж резко сказал:

— Марта, выйди вон.

Ника не повысила голос.

— Осталась.

Девушка замерла посреди комнаты, беспомощно переводя взгляд с одного на другого.

Ника сделала маленький глоток чая.

— Итак. Что за бумага?

Свекровь улыбнулась.

Ах, как же это была красивая улыбка — тонкая, воспитанная, почти светская. И совершенно ядовитая.

— Пустяки. Дела семейного свойства. Ты плохо себя чувствовала и отказалась в них вникать.

— А теперь чувствую себя достаточно плохо, чтобы очень заинтересоваться.

— Это не твоё дело.

— Если на бумаге стоит моя подпись, то боюсь, как раз моё.

Муж подошёл ближе, навис над ней. Любая другая женщина на этом месте, вероятно, вжалась бы в кресло. Ника только подняла на него глаза и подумала, что, если не знать, какой он внутри, можно было бы наделать очень глупых ошибок. Лицо у него было именно из тех, на которые женщины потом годами списывают собственные унижения: красивое, уверенное, будто обещающее защиту. А потом выясняется, что защищать он может только мать — от того, чтобы мир не перестал крутиться вокруг неё.

— Ты не в состоянии разбираться в делах, — сказал он.

— Тогда удивительно, зачем вам вообще понадобилась моя подпись.

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать.

Ника чуть не рассмеялась.

Ну надо же. Даже ответить без мамы не может.

Свекровь поняла, что она увидела. И это её разозлило сильнее, чем любая шпилька.

— Бумага касалась небольшого займа, — сказала она. — Дом требует расходов. Мы действуем для общего блага.

— Какого милого общего блага? — спросила Ника. — Того, при котором вы решаете за меня, а я только киваю?

— Ты жена.

— И что? У жён здесь вместо мозга декоративная вата?

Марта резко опустила голову. На этот раз явно чтобы скрыть улыбку.

Свекровь произнесла ледяным тоном:

— Если бы ты вела себя как жена, подобных разговоров не возникло бы.

— Если бы ваш сын вёл себя как муж, подобных разговоров тоже не возникло бы.

Это уже задело. По-настоящему. Муж шагнул так резко, что чай в чашке дрогнул.

— Ты переходишь границы.

— Интересно, где они у вас проходят? До пощёчины или после?

Ника видела, как свекровь оценивает ситуацию. Эта женщина не любила хаос. Значит, хаос — оружие. Ника это запомнила.

Она поставила чашку. Слишком спокойно для собственного состояния. Голова слегка плыла, и от этого всё вокруг казалось даже чётче: тёмный узор на ковре, складка у манжета свекрови, маленькое пятно воска на серебряном подсвечнике, то, как муж бессознательно поправил рукав после того, как был вынужден отступить назад. Люди всегда выдают себя мелочами.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим, я действительно ничего не помню. Ни дом. Ни вас. Ни зачем мне что-то подписывать. В такой ситуации разумный человек сначала объяснил бы жене, что происходит, а не лез бы к ней с бумагами. Так что либо вы неразумны, либо бумага была выгодна не мне.

Никто не ответил.

Вот так. Точно.

Ника взяла печенье. Сухое, ломкое, сладковатое, пахнущее маслом. Откусила и неожиданно для себя едва не застонала от удовольствия — не потому, что было вкусно, а потому что она со времени того злосчастного дома ничего толком не ела. Организм тут же напомнил о себе урчанием в животе.

Муж услышал. И, о чудо, впервые за весь разговор на его лице мелькнуло не высокомерие, а нечто почти человеческое — то ли удивление, то ли неловкость.

— Ты не ела? — спросил он.

Ника медленно подняла глаза.

— Представьте себе. После того как меня ударили, я была немного занята.

Он отвёл взгляд. Свекровь же, напротив, ещё сильнее собралась.

— Марта, принеси бульон, — сказала она.

Ника едва не расхохоталась от этой внезапной семейной нежности.

— Поразительно. Значит, если достаточно огрызаться, меня здесь даже кормят.

— Ты ведёшь себя недостойно.

— А вы очень достойно морите меня голодом? Потрясающие стандарты.

Через несколько минут Марта принесла поднос с бульоном. Тонкий фарфор, серебряная ложка, запах курицы, кореньев, петрушки и лаврового листа. Горячий пар поднимался вверх, смешиваясь с воском и дымом камина. Ника взяла ложку. Рука дрожала сильнее, чем ей хотелось бы. Но бульон оказался крепким, жирноватым, настоящим — и после третьей ложки мир действительно стал выстраиваться по местам.

Она ела молча.

Свекровь ждала.

Муж стоял с видом человека, которого жизнь оскорбляет уже просто фактом существования других людей.

Ника допила половину и отставила чашку.