Не на ту напали (СИ) - Вовченко Людмила - Страница 14

— Благодарю, — сказала она Марте, и снова будто короткая искра пробежала по лицу девушки.

— Теперь, — произнесла Ника, — раз уж мы немного смягчили семейную драму супом, я хочу увидеть свои вещи.

Свекровь подняла подбородок.

— Зачем?

— Потому что я не доверяю людям, которые лгут мне в лицо и требуют подпись.

— Ты переходишь все пределы.

— Нет, — тихо сказала Ника. — Я только вышла из комнаты.

Муж вдруг коротко усмехнулся. Ника быстро повернула к нему голову. На мгновение ей показалось, что он тоже не ожидал от себя этой реакции. Улыбка тут же исчезла, словно он испугался собственных губ.

Интересно.

Очень интересно.

Значит, не всё там пусто. Значит, его можно выводить из роли, если бить точно. Но не сейчас. Сейчас он ей ещё был неприятен на уровне инстинкта: слишком быстро бьёт, слишком легко унижает. Такой человек может нравиться только до первого настоящего разговора.

Свекровь уже всё заметила.

Конечно, заметила.

И это её сделало ещё опаснее.

— Твои вещи никуда не денутся, — сказала она.

— Вот как раз это мне и нужно проверить.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Наоборот. Очень пойду.

Ника взялась за подлокотники и медленно поднялась. Мир покачнулся. Она сжала челюсть, не позволяя лицу выдать слабость. Палка была рядом, Марта тут же подала её. Ника кивнула, опёрлась и встала прямо.

— Элеонора, — произнёс муж предупреждающе.

— Нет, — сказала Ника. — Вот тут давайте остановимся. Если вы хотите кричать — кричите на портреты. Они у вас тут, кажется, привычные. А меня либо пропускают, либо я устрою вам такой вечер, что весь дом узнает, как именно вы обращаетесь с больной женой. И судя по лицам слуг, им давно не хватало развлечений.

Она блефовала лишь отчасти. Голос у неё и правда был ещё слабоват. Но уверенности хватало за троих.

Свекровь смотрела на неё так, будто мысленно уже выбирала, каким именно ядом её удобнее поить — медленным или быстрым.

— Марта, — сказала Ника. — Веди.

Марта бросила быстрый взгляд на хозяйку. Ника уловила этот взгляд и тут же поняла, насколько здесь всё завязано на позволении. Ни один шаг — без молчаливого разрешения сверху. Прекрасно. Значит, разрешения придётся ломать.

— Марта, — повторила она мягче, — это просьба, не приказ. Но я была бы благодарна.

Последнее слово сделало больше, чем угрозы.

Девушка расправила плечи. Совсем чуть-чуть.

— Да, госпожа, — сказала она и двинулась к двери.

Свекровь не остановила.

Иногда победа — это просто момент, когда тебя не успели остановить.

Коридор за залом был шире и холоднее. Здесь пахло известью, полированным деревом и сыростью из дальних углов. На стенах висели гравюры с охотничьими сценами: люди на лошадях, собаки, олени. Ника шла медленно, опираясь на палку и стараясь не дышать слишком глубоко. Пол под ногами чуть поскрипывал. Где-то дальше тикали часы. Сквозняк тянул из-под дверей так, будто дом не топили толком уже полвека.

— Марта, — тихо спросила она, когда они свернули за угол, — этот дом всегда такой… обиженный на жизнь?

Марта непонимающе оглянулась.

— Госпожа?

— Холодный. Сырой. Слишком много портретов. Слишком мало ума в интерьере.

Марта моргнула, потом вдруг почти незаметно улыбнулась.

— Это дом госпожи Августы, — шёпотом сказала она. — Всё, что здесь есть, ставили по её вкусу.

Так. Значит, свекровь — Августа. Имя подошло идеально. Тяжёлое, как бронзовый подсвечник.

— И давно она здесь хозяйка? — спросила Ника.

— С тех пор как умер старый господин. Тогда господин Генри был ещё молод.

Генри. Ну конечно. Красивому комнатному тирану очень шло это имя.

— А я? — спросила Ника. — Я давно здесь живу?

Марта замедлилась.

— Почти год, госпожа.

Год.

Ника едва не присвистнула. Год. То есть эту бедную Элеонору тут методично превращали в тень не один месяц.

— И всё это время я была… такой? — спросила она, подыскивая слово.

Марта сжала губы.

— Тихой.

Очень вежливое слово. На самом деле, судя по всему, Элеонора была запуганной до состояния коврика у двери.

Они дошли до узкой двери в конце коридора. Марта открыла её, и перед Никой оказалась гардеробная.

Комната была небольшая, с одним высоким окном, затянутым мутноватым стеклом. Вечерний свет ложился на тёмное дерево шкафов, на сложенные стопками покрывала, на коробки, на две дорожные сумки, задвинутые в угол. Отсюда пахло тканью, лавандовыми саше и чем-то затхлым, как пахнут места, где вещи долго лежат без движения.

Ника остановилась на пороге.

Её охватило странное чувство. Не память — пока нет. Но нечто похожее на отголосок чужой жизни: здесь Элеонора пряталась. Здесь молчала. Здесь, возможно, плакала так тихо, чтобы никто не услышал. Ника не любила сентиментальности, но от этой мысли у неё внутри что-то неприятно сжалось.

— Здесь ваши вещи, госпожа, — сказала Марта.

Ника подошла к ближайшему шкафу, открыла дверцу.

Платья.

Тёмные, скромные, добротные, но без намёка на радость. Серый, коричневый, тёмно-синий. Ника провела пальцами по рукаву одного из них. Шерсть. Хорошая. Но фасон — как будто человека заранее решили спрятать.

— Господи, — пробормотала она. — Меня одевали как вдову при живом муже.

Марта тихо кашлянула. Видимо, не поняла, но интонация ей понравилась.

Ника открыла второй шкаф.

Внизу стояли ботинки — крепкие, тяжёлые, не новые. Сверху — коробка с лентами. Почти все тёмные. На полке — шляпки. Одна даже была симпатичной, если бы не унылое перо цвета умершей вороны.

— Это что, всё моё? — спросила она.

— Да, госпожа.

— Меня кто-то очень не любил.