После развода. Право на счастье - Главная Вера - Страница 4

– Это был тромб… Эмболия… Мы не могли предвидеть… Роман Александрович, это несчастный случай, один на миллион! – лепетал он, пытаясь отодвинуться, но бежать ему было некуда.

Я схватил его за лацканы халата и рывком поднял на ноги. Пуговицы отлетели, звякнув о паркет. Я встряхнул его, как тряпичную куклу.

– Мне плевать на твою статистику! – прорычал я ему в лицо. – Я платил вам не за проценты! Я платил за жизнь! Я доверил вам самое дорогое, что у меня было! А вы…

Я отшвырнул его. Он ударился спиной о шкаф с документами, папки посыпались на пол, создавая бумажный хаос.

Она мертва. Марины больше нет.

Эта мысль ударила снова, свежая и острая, как нож. Я задохнулся. Воздуха в кабинете катастрофически не хватало. Перед глазами стояла ее улыбка – та, которой она провожала меня сегодня утром.

«Все будет хорошо, Ром. Мы вернемся уже втроем».

Втроем…

– Мы готовы выплатить компенсацию, – прохрипел главврач, потирая ушибленное плечо. – Любую сумму. Мы покроем все расходы на похороны, мы создадим фонд имени вашей супруги…

Я расхохотался. Страшным каркающим смехом, который царапал горло, как битое стекло.

Деньги. Он предлагает мне деньги.

– Ты думаешь, что сможешь откупиться? – я медленно подошел к нему. – Ты думаешь, я не в состоянии купить эту клинику и сровнять ее с землей вместе с тобой? Я уничтожу вас. Я засужу вас так, что вы до конца дней будете работать санитарами в морге. Мои адвокаты пустят вас по миру. Но это будет потом…

Я посмотрел на дверь. Там, за матовым стеклом, маячили тени.

– Введите его, – бросил я коротко.

Дверь распахнулась. Мои парни, Антон и Сергей, втолкнули в кабинет человека в зеленом хирургическом костюме. Он упирался, его ноги волочились по полу, глаза бегали, как у загнанной крысы.

Карлов. Репродуктолог. Тот, чьи руки должны были сотворить чудо, а вместо этого сотворили смерть.

Антон толкнул его, и Карлов рухнул на колени прямо посреди разгрома, порезав ладони об осколки стекла. Он зашипел от боли, но тут же зажал рот рукой, глядя на меня снизу вверх с ужасом.

– Роман Александрович… Я не виноват… Анестезиолог… Это все реакция… – забормотал он, срываясь на фальцет.

Я подошел к нему и присел на корточки. Теперь наши лица находились на одном уровне. Я видел, как расширены его зрачки, видел, как дергается жилка у него на шее. И кто бы знал, как руки чесались свернуть эту шею. Прямо сейчас.

Хруст позвонков принес бы мне секундное облегчение.

– Где мой ребенок? – спросил я тихо. И от этого тихого голоса в кабинете стало холоднее, чем в морге.

Карлов сглотнул. Кадык дернулся.

– Эмбрион… Мы не успели… Когда у Марины Викторовны остановилось сердце, процедура еще не началась… Точнее… – он путался, заикался, его взгляд метался по комнате, ища поддержки у главврача, но тот сам находился в состоянии полуобморока.

– Точнее! – рявкнул я, ударив кулаком по полу рядом с его коленом.

– Материал… Он погиб. Вместе с ней. Мы не могли… Мы спасали мать, Роман Александрович! Приоритет жизни пациентки!

Погиб.

Слово повисло в воздухе, тяжелое, как могильная плита. Значит, все. Конец. Род Гориных прервался.

Я медленно выпрямился. Внутри меня разрасталась ледяная пустыня. Больше ничего не будет. Ни детского смеха, ни топота маленьких ножек, ни глаз Марины, смотрящих на меня с детского личика.

– Вы не понимаете… – прошептал я, чувствуя, как ярость, горячая и красная, снова закипает в венах, вытесняя скорбь. – Вы даже не представляете, что вы уничтожили.

Роман Горин

Я развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену. Гипсокартон хрустнул, проломившись под ударом, и моя рука ушла в пустоту по запястье. Боль прострелила плечо, но это отрезвило меня лишь на секунду. Я выдернул руку, осыпая белую пыль.

– У вас будут еще дети! – вдруг выкрикнул Карлов, пытаясь спасти свою шкуру. – Вы молодой, здоровый мужчина! Мы подберем суррогатную мать, донора яйцеклетки, все сделаем! Роман Александрович, медицина сейчас творит чудеса!

Меня словно током ударило. Я медленно повернул голову к этому идиоту.

Не будут.

Никогда.

– Заткнись, – прошипел я. – Заткнись, если хочешь жить.

Но Карлов, ведомый паникой, продолжал:

– Мы возьмем ваш биоматериал! У нас отличный банк спермы, мы…

Я подлетел к нему в два шага, схватил за горло и вздернул вверх. Он захрипел, суча ногами в воздухе. Его лицо начало багроветь.

– Нет у меня больше биоматериала! – прорычал я ему в лицо, и каждое слово было как удар молота. – Ты слышишь меня, коновал? Нет! Я бесплоден! Тот эмбрион… Тот единственный эмбрион, который вы сегодня должны были подсадить Марине… Это был последний. Последний шанс. Больше ничего не осталось. Я пустой. Стерильный.

Я сжал пальцы сильнее. В глазах Карлова лопались сосуды.

– Вы убили не только мою жену. Вы убили мое будущее. Моего наследника. Единственного.

Я видел, как жизнь уходит из него. Видел этот животный ужас перед неминуемой расправой. И мне было плевать. Я хотел, чтобы он сдох. Прямо здесь, в моих руках.

– Он жив! – вдруг прохрипел Карлов. Звук вырвался еле слышным, сдавленным, но я его разобрал.

Я ослабил хватку. Карлов рухнул на пол, жадно глотая воздух, кашляя и держась за горло.

– Что ты сказал? – мой голос упал до шепота.

– Он… Жив… – сипел врач, растирая шею. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с соплями. – Не убивайте… Прошу… Я все скажу. Произошла ошибка. Чудовищная ошибка.

В кабинете повисла мертвая тишина. Даже главврач перестал дышать.

– Говори, – приказал я.

Карлов поднял на меня взгляд. В нем плескалось столько отчаяния, что я понял: он не врет. Он сейчас продаст душу дьяволу, лишь бы выйти отсюда живым.

– Мы перепутали… – он всхлипнул. – Когда началась реанимация Марины Викторовны… В лаборатории творился хаос. Ассистентка… Она перепутала пробирки. Эмбрионы… Ваш эмбрион, Роман Александрович… Он не погиб.

Сердце пропустило удар. Потом еще один. Время остановилось.

– Где он? – я шагнул к нему, нависая как скала. – В криокамере? Заморожен?

Карлов замотал головой, вжимаясь в пол.

– Нет. Он… Его подсадили.

– Кому? – рявкнул я так, что зазвенели остатки стекол в оконной раме.

– Другой пациентке. Параллельная процедура. Операционные находились рядом. Мы поняли это только сейчас, когда проверили маркировку пустых пробирок…

Мир покачнулся.

Мой ребенок. Моя кровь. Частица Марины. Он где-то там. Живой. Растет в чужом теле. В чужой женщине, которая даже не подозревает, что носит наследника империи Горина.

Ярость, которая секунду назад застилала глаза красной пеленой, вдруг схлынула, уступив место чему-то другому. Холодному, расчетливому, острому, как лезвие бритвы.

Цель. У меня появилась цель.

Я не все потерял.

– Имя, – потребовал я, протягивая руку. – Немедленно.

Карлов дрожащими руками полез в карман брюк, достал смартфон. Пальцы не слушались, он несколько раз ронял телефон, пока наконец не открыл базу данных.

– Вот… – он протянул мне гаджет. – Горская. Елизавета Андреевна. 28 лет.

Я выхватил телефон. На экране светилась фотография. Обычная, с документов. Бледное лицо, светлые волосы, испуганные глаза.

Елизавета Горская.

Я впился взглядом в это лицо, запоминая каждую черточку. Этот «инкубатор» сейчас носит в себе мою жизнь. Мою надежду.

– Адрес? – спросил я, не отрывая взгляда от экрана.

– Здесь все есть… В карте, – пролепетал Карлов. – Она ушла… Час назад выписалась. Мы не успели ее остановить.

Ушла.

Она гуляет по городу с моим ребенком внутри. Без охраны. Без присмотра. Может, она пьет кофе? Или спотыкается на лестнице? Или садится в раздолбанное такси с лихачем за рулем?

Паника ледяной иглой кольнула сердце. Нет. Я не позволю.

Я швырнул телефон Антону.

– Найди ее. Подними всех. СБ, детективов, ментов – мне плевать. Чтобы через час я знал, где она, что делает, что она ест и с кем спит.