После развода. Право на счастье - Главная Вера - Страница 5

– Понял, шеф, – Антон кивнул и тут же начал набирать номер, выходя из кабинета.

Я повернулся к врачам. Они смотрели на меня как на безумца, который вдруг обрел смысл жизни. И они были правы.

– А вы… – я посмотрел на Карлова, который все еще стоял на коленях. – Молитесь. Молитесь, чтобы с ней ничего не случилось. Потому что если с головы этой Горской упадет хоть волос… Если мой ребенок пострадает… Я лично вырежу всю вашу родню до седьмого колена. Вы поняли?

– Д-да… – хором выдохнули они.

– Медкарту Горской мне на стол. Оригинал. Все анализы, все скрининги. И копию видео с камер наблюдения, когда она выходила. Живо!

Главврач кинулся к сейфу, путаясь в собственном халате. Карлов пополз к выходу, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Я подошел к разбитому окну. Ветер ворвался в душный кабинет, шевеля портьеры. Внизу шумел город. Где-то там, в этом муравейнике, находилась она. Лиза Горская.

Я прижался лбом к холодному стеклу уцелевшей створки.

«Прости меня, Марина, – мысленно прошептал я. – Я не сберег тебя. Но я клянусь… Клянусь тебе всем, что у меня осталось: наш ребенок будет жить. Я заберу его. Воспитаю. Он будет знать, какой прекрасной была его мать».

Я не знал эту женщину, Горскую. Не знал, кто она, чем живет, чего хочет. Но это не имело значения. Теперь она – моя собственность. Мой сейф. Мой контейнер.

И я вскрою этот сейф, чего бы мне это ни стоило.

Телефон в кармане вибрировал. Антон уже раздавал приказы. Охота началась. Я чувствовал, как внутри натягивается пружина, готовая распрямиться в любой момент.

Горе никуда не ушло. Оно свернулось тугим клубком в солнечном сплетении, тяжелое и черное. Но теперь рядом с ним горел огонь. Огонь одержимости.

Я найду тебя, Лиза Горская. Ты никуда от меня не денешься.

Я резко развернулся, наступая на осколок зеркала, в котором на секунду отразилось мое лицо. Искаженное, страшное, с глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Только холодный расчет и голод хищника.

– Машину к входу, – бросил я в пустоту коридора, перешагивая через порог разрушенного кабинета.

Я выходил из руин своей прошлой жизни, чтобы начать строить новую. И фундаментом для нее станет эта случайная женщина, которой не посчастливилось встать на моем пути.

Я заберу свое. И горе тому, кто попытается мне помешать. Даже если это будет сама судьба. Я сломаю ей хребет так же, как сломал этот кабинет.

Потому что Горин никогда не отдает свое. Никогда.

Я сжал кулаки так, что кожа на костяшках побелела. Вперед. Только вперед. Найти. Забрать. Сохранить.

А скорбеть… Скорбеть буду потом. Когда мой сын закричит у меня на руках. Не раньше.

Лиза Горская

Такси растворилось в клубах дорожной пыли, оставив после себя лишь едкий запах выхлопных газов и звенящую, оглушающую тишину.

Я стояла у покосившихся ворот, сжимая ручку чемодана так, что пальцы побелели, превратившись в безжизненные крючья.

Ветер, гуляющий по заросшему бурьяном двору, швырнул мне в лицо горсть сухих листьев, словно приветствуя новую хозяйку этого царства запустения. Дом смотрел на меня пустыми глазницами темных окон.

Бабушкин дом. Когда-то здесь пахло пирогами с капустой и парным молоком, а теперь от бревен веяло сыростью, гнилью и безнадежностью.

Дом умирал. Медленно, в одиночестве, зарастая крапивой и мохом. Прямо как я.

– Ну, здравствуй, – прошептала я, и мой голос прозвучал чужеродным скрежетом в этом застывшем воздухе.

Ключ, спрятанный много лет назад в расщелине над притолокой, оказался на месте. Ржавый, холодный, он с трудом провернулся в скважине, сопротивляясь вторжению.

Дверь отворилась с протяжным, жалобным стоном, впуская меня в темноту сеней.

Запах.

Он ударил в нос тяжелой волной – смесь старой пыли, мышиного помета и застоявшегося воздуха.

Меня передернуло. Желудок, и без того измученный стрессом и гормональной бурей, сжался в тугой комок, подкатив тошнотой к самому горлу.

Я привалилась плечом к косяку, жадно хватая ртом воздух, пытаясь унять головокружение.

«Дыши, Лиза. Дыши. Ради него».

Рука привычно легла на живот. Плоский, пустой, но теперь – священный. Там, в глубине, в темноте моего истерзанного тела, должно было свершиться таинство.

Или не должно. Я не знала. Но вера – это все, что у меня осталось. Я не имела права сломаться сейчас, когда от каждого моего вдоха зависела крошечная жизнь.

Я шагнула внутрь, нащупывая выключатель. Щелчок. Под потолком тускло вспыхнула единственная лампочка без абажура, озарив убогое убранство кухни.

Облезлая клеенка на столе, гора немытой посуды в раковине (видимо, кто-то из местных алкашей все же наведывался сюда), паутина, свисающая черными гирляндами с закопченных углов.

Какое же дно.

Вчера я выбирала итальянскую плитку для ванной в нашей с Вадимом квартире. Спала на шелковых простынях. Вчера я была любимой женой успешного, как мне казалось, человека.

А сегодня я стою посреди грязной избы в глухой деревне, в дизайнерском плаще, который стоит дороже, чем сам этот дом, и чувствую себя бездомной собакой, которую пнули под ребра.

Слезы, которые я так старательно сдерживала всю дорогу, вдруг хлынули из глаз горячим, неудержимым потоком.

Я сползла по стене на грязный пол, закрыла лицо руками и завыла. Громко, страшно, раскачиваясь из стороны в сторону.

Почему? За что?

Картинка измены вспыхнула в мозгу с новой силой, яркая, детальная, тошнотворная. Рыжие волосы Аллы на моей подушке. Взгляд Вадима – пустой, оценивающий, без капли раскаяния.

«Инкубатор». Он назвал меня инкубатором.

– Ненавижу! – выкрикнула я в пустоту, и эхо метнулось по углам, пугая мышей. – Будь ты проклят, Вадим! Будь проклят!

Истерика накатывала волнами, выворачивая душу наизнанку. Мне хотелось крушить, ломать, рвать на себе одежду. Боль предательства была физической – она жгла кожу, ломала кости, выкручивала суставы.

Я столько лет жила ради него. Я растворилась в нем, потеряла себя, стала удобной функцией, придатком к его эго.

А он просто вытер об меня ноги.

– Хватит!

Я резко замолчала, вытирая мокрые щеки грязными ладонями. Тишина в доме стала плотной, давящей.

Если я продолжу истерить, наврежу ребенку. Кортизол убивает. Я читала об этом. Мне нужно успокоиться.

Я с трудом поднялась с пола, отряхивая плащ. Взгляд упал на ведро, стоящее у печи. Вода давно испарилась, на дне – лишь ржавый осадок.

Надо работать. Труд лечит. Труд отключает мозг.

Переодевшись в старые джинсы и растянутый свитер, которые нашла в чемодане, я повязала голову какой-то тряпкой и принялась за уборку. Драила полы с остервенением, словно пыталась отмыть не грязь, а собственную память.

Ледяная вода из колодца обжигала руки до костей, но я не чувствовала холода. Тряпка ходила ходуном, стирая слои многолетней пыли. Я выскребала углы, выметала паутину, мыла окна, через которые с трудом пробивался вечерний сумрак.

Каждое движение сопровождалось воспоминанием.

Вот я тру подоконник – и вижу, как мы с Вадимом выбираем шторы в детскую.

«Только не розовые, Лиз, это пошло», – морщится он.

И я соглашаюсь. Всегда соглашалась.

Вот я выкидываю битую чашку – и вспоминаю, как он разбил мой любимый сервиз, когда напился после провала очередного тендера.

Я тогда ползала по кухне, собирая осколки, и утешала его, говорила, что он гений, что все наладится.

Дура. Какая же я была дура.

К ночи я валилась с ног. Дом, конечно, не засиял чистотой, но перестал напоминать склеп. Я натопила печь – руки помнили, как это делается, спасибо бабушке. Дрова нашла во дворе, в старой поленнице.

Огонь загудел, весело пожирая сухое дерево, и живительное тепло начало растекаться по комнате, выгоняя сырость.

Я сидела на старом диване, глядела на пляшущие в топке языки пламени и жевала печенье, купленное по дороге. Есть не хотелось, но надо было закинуть в себя хоть что-то.