Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 41

— Мазут, — сказал я. — Гудрон. Крыши крыть, дороги строить. А если с умом — то и в топку. Горит жарче угля вдвое.

Мы выставили четыре горшка в ряд на притоптанной траве.

Прозрачный бензин, похожий на воду.

Золотистый керосин, похожий на подсолнечное масло.

Тёмная, мутная солярка.

И чёрный, густой мазут.

Четыре ипостаси одной и той же грязи, которую мы привезли из тайги. Четыре ступени от дикости к цивилизации.

Я снял мокрые перчатки, вытер пот со лба. Руки дрожали. Не от усталости, а от осознания сделанного. Мы только что, здесь, на вонючем пустыре, провели первую в истории Сибири ректификацию нефти.

Аня стянула повязку. На лице у нее остались красные полосы от ткани, но она улыбалась. Она смотрела на этот ряд горшков, как на драгоценности в витрине ювелира.

— Андрей, — тихо сказала она, и голос её звучал странно звонко в этой тишине. — Ты только что нашёл способ превращать землю в свет.

— Не только в свет, Аня, — ответил я, обнимая её за плечи. — В скорость. В тепло и силу.

Я повернулся к Архипу.

— Прячь всё. Под замок. Керосин — Степану, пусть пробует в лампах. Бензин — в дальний погреб, и чтоб никто с огнем даже близко не подходил. А установку…

Я похлопал по остывающему боку куба.

— Установку мы будем переделывать. Нужно сделать её больше.

Архип ухмыльнулся в прокопченные усы.

— Будет сделано, Андрей Петрович. Теперь я вижу, что оно того стоит.

Вечерний свет из окна конторы мягко ложился на грубо обтесанные доски стола. Воздух в помещении был спертым, как в мастерской алхимика-недоучки, которому повезло не взорваться в первый же день. Пахло сырой нефтью, железом и тем особым, резким душком, который дает свежий керосин.

Передо мной в ряд стояли глиняные горшки. Свидетели моего триумфа и, возможно, приговора. Бензин, керосин, солярка, мазут. Четыре всадника индустриального апокалипсиса, запертые в керамике. Аня сидела напротив, подперев щеку кулаком, и смотрела на них так, словно это были не горшки с жижей, а колыбели с младенцами царской крови.

— Ну что, — я подвинул к себе горшок со второй фракцией. — Момент истины.

Я достал старую масляную лампу. Простую, как лапоть: жестяной резервуар, фитиль из пеньки, закопченное стекло. Топливом ей служило очищенное конопляное масло — дрянь редкостная, вонючая, дающая света чуть больше, чем гнилушка на болоте.

Я вылил остатки масла в ведро для помоев. Протер резервуар ветошью насухо. Руки чуть дрожали — не от страха, а от того самого зуда в пальцах, который бывает, когда вскрываешь сейф, не зная, что внутри: миллион или дохлая крыса.

Налил керосин.

Жидкость текла легко, золотистой струйкой, оставляя на стенках маслянистый след. Запах тут же ударил в нос — резкий, чужеродный для этого века, запах будущего.

— Фитиль, — скомандовал я сам себе.

Старый фитиль был пропитан маслом и не годился. Я отрезал кусок новой хлопковой ленты, которую Аня предусмотрительно взяла у Марфы. Заправил. Подождал пару минут, пока ткань пропитается.

Аня подалась вперед. В ее глазах плясали отсветы от лучины, горевшей рядом.

— Готовься, — сказал я.

Чиркнуло огниво. Искра упала на трут, занялся крохотный огонек. Я поднес его к фитилю.

Хлоп.

Огонек перепрыгнул на ткань. Сначала он был неуверенным, синим у основания, но через секунду вытянулся, окреп и налился ровным, белым светом. Я накрыл горелку стеклом. Тяга усилилась, пламя вытянулось в струнку, перестав дрожать.

Комната преобразилась.

Углы, в которых обычно прятались тени, высветились. Пылинки в воздухе затанцевали в луче света. Это был не тот желтый, болезненный свет сальной свечи или лучины, от которого болят глаза. Это был Свет с большой буквы. Чистый и яркий, безжалостный к грязи на полу, но такой желанный.

— Боже мой… — выдохнула Аня.

Она потянулась к лампе, словно хотела согреть руки.

— Копоти нет, — констатировал я, проводя рукой над стеклом. — Запаха гари тоже. Только легкий дух керосина, но к нему привыкаешь быстрее, чем к вони прогорклого сала.

Аня схватила со стола книгу — кажется, это был томик стихов, который она таскала с собой. Раскрыла его наугад, поднесла к лампе.

— Я вижу каждую букву! — воскликнула она, поворачивая страницу так и эдак. — Андрей, ты посмотри! Как днем! Даже лучше, чем днем в пасмурную погоду. Глаза не надо щурить.

Она подняла на меня сияющий взгляд.

— Это же сокровище. Настоящее сокровище. Ты представляешь, что это значит для школ? Для больниц? Хирург сможет оперировать ночью не при свечах, а при нормальном свете!

— Представляю, — кивнул я, прикручивая фитиль, чтобы пламя не коптило стекло. — Это конец эпохи тьмы, Аня. Буквально.

Я отставил лампу в сторону. Она горела ровно, гудя еле слышно, как довольный шмель. Теперь пришел черед тяжелой артиллерии.

Встал, подошел к двери. Петля верхней навески скрипела уже месяц. Противный и ноющий звук, который действовал мне на нервы, но руки всё не доходили смазать. Обычно здесь мазали салом или дегтем. Сало на жаре тухло и текло, на морозе дубело. Деготь пачкался так, что не отмоешься.

Я вернулся к столу, макнул палец в горшок с густой, темной жидкостью — третьей фракцией, тем самым соляровым маслом. Оно было вязким, жирным на ощупь, но не липким, как смола.

Подошел к двери. Густо намазал петлю, подвигал створкой туда-сюда.

Скри… Скр… С… Тишина.

Дверь ходила бесшумно, словно плавала в воздухе.

— Идеально, — пробормотал я, вытирая палец о кусок тряпки. — Лучше, чем сало.

— Почему лучше? — Аня всё еще не могла оторваться от лампы, но инженерное любопытство брало верх.

— Потому что это минеральное масло, — пояснил я, садясь обратно. — Оно не прогоркает. Бактерии его не жрут. На морозе оно загустеет, конечно, но не превратится в камень, как жир. И добывать его…

Я посмотрел на горшки.

— Добывать его дешевле, Аня. Не надо кормить свинью год, чтобы получить кусок сала. Надо просто черпать жижу из земли и выпаривать.

Аня оторвала взгляд от света и посмотрела мне прямо в глаза. Веселье ушло, остался прагматичный расчет. Она всегда умела быстро переключаться с восторгов на цифры.

— Сколько нам нужно? — спросила она. — Чтобы это имело смысл. Не как фокус для нас двоих, а как дело.

Я достал из кармана карандаш, придвинул чистый лист.

— Считаем. Освещение. Одна лампа жрет примерно фунт керосина за пару вечеров, если жечь не экономя. На прииск нам нужно… ну, скажем, ведро в неделю. Это только на конторы и общежития. Школа, лазарет — еще ведро.

Я набросал цифры на бумаге.

— Смазка. «Ерофеичи» и «Ефимычи» любят покушать масло, но еще больше они любят, когда у них ничего не скрипит. Трансмиссия, катки, оси телег… Два ведра в месяц на всё хозяйство. Это минимум.

— А продажа? — уточнила она. — Степан душу дьяволу продаст за такой товар. В Екатеринбурге за чистый свет без вони оторвут с руками по любой цене.

— Продажа — это бездонная бочка. Столько, сколько сможем произвести. Хоть реку керосиновую туда пусти, всё выпьют.

— Значит, — она постучала пальцем по столу, — нам нужен постоянный источник. Лужа в овраге, которую нашел Фома, — это баловство. Мы ее вычерпаем за месяц. Что потом? Ждать, пока накопится?

— Нет, — я покачал головой. — Ждать мы не будем. Нам нужен колодец.

— Колодец? Для нефти?

— Именно. Как для воды.

Я вспоминал картинки из учебников истории. Баку, Пенсильвания, середина девятнадцатого века. Там не было буровых вышек высотой с небоскреб. Там были ямы. Глубокие, укрепленные срубом ямы, куда спускались чумазые мужики и рыли землю лопатами, задыхаясь от газов.

— Первые колодцы рыли вручную, Аня. Глубина — саженей десять, пятнадцать. Двадцать метров. Примитивно, опасно, но эффективно. Нефть там, — я махнул рукой в сторону севера, — лежит неглубоко. Она сама прет наверх, ей только дай дорогу. Если мы вскроем пласт, она заполнит ствол, и мы будем просто качать её насосом. Или черпать бадьей.