Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 42

Аня задумалась, прикусив губу.

— Опыт у нас есть, — рассуждала она вслух. — Шурфы мы бить умеем. Крепь ставить умеем — Михей наш любой плывун удержит. Насосы на прииске тоже есть. Значит, технически это решаемо. А юридически?

Она посмотрела на меня с тревогой.

— Если кто-то узнает, что это такое… Нас с этой земли сживут. Объявят стратегическим ресурсом и отберут.

— Поэтому мы будем действовать тихо. И нагло.

Я усмехнулся.

— Надо подать прошение на земельный отвод. На тот самый овраг и окрестности. Напишем, что хотим добывать… скажем, «земляную смолу» для смазки колес и пропитки шпал.

— Земляная смола? — переспросила она. — Звучит… грязно. И дешево.

— В том-то и суть! Это звучит как мусор. Как никому не нужная дрянь. Кто позарится на смолу? Чиновники посмеются и подпишут. А мы получим бумагу с гербовой печатью. Железное право на недра.

— Степан оформит, — добавил я. — Он уже набил руку на таких прошениях. Он умеет писать так, что читаешь — вроде прошение о навозе, а по сути — золотое дно.

Я взял лист и начал набрасывать план. Четкий, по пунктам, как приказ перед боем.

— Шаг первый. Фома продолжает разведку. Пусть ищет не просто лужи, а места, где земля «потеет» нефтью. Радиус — десять верст. Нам нужно понять границы пятна.

— Шаг второй, — продолжил я. — Архип. Тот самовар, что мы сегодня гоняли, — это игрушка. Нам нужен большой куб. На бочку или две. С нормальным охлаждением, с проточной водой.

— Верно. Проточный холодильник. Змеевик длиннее. И топку сложить новую, экономичную.

— Шаг третий — первая партия. К концу осени, когда ночи станут длинными и темными, мы должны выкатить Степану бочку керосина. Пусть раздаст пробники по богатым домам. Первая доза — бесплатно. А потом они сами приползут.

Аня смотрела на мой список, а рука ее машинально тянулась к горшочку с самой легкой фракцией. Прозрачной, как водка, и такой же опасной.

— А вот это? — она постучала ногтем по глине. — Бензин, говоришь? Ты сказал, он сейчас бесполезен.

— Не совсем, — я забрал у нее горшочек и отставил подальше от лампы. — Растворитель. Пятна выводить с твоих платьев. Механизмы промывать перед сборкой — лучше средства нет, любую грязь отъедает. Но это мелочи.

— А главное?

Я посмотрел на неё. Как объяснить женщине из девятнадцатого века принцип внутреннего сгорания? Взрыв в цилиндре? Искру?

— Его настоящее время придет, Аня. Позже. Когда мы построим двигатель, которому не нужен котел. Не нужна вода. Не нужен угольщик с лопатой.

Она подняла бровь — тот самый жест, который я обожал. Смесь скепсиса и жгучего интереса.

— Двигатель без пара? — переспросила она. — Это как? Силой мысли? Или святым духом?

— Взрывом, Аня, — тихо сказал я. — Маленьким, управляемым взрывом внутри железного сердца. Представь: капля бензина, смешанная с воздухом, сжимается и… бах! Удар толкает поршень. Никакого ожидания, пока вода закипит. Повернул ручку — и поехал. Легкий, мощный и злой мотор.

Она молчала, переваривая. Для любого другого это звучало бы как бред сумасшедшего. Как сказки про ковер-самолет. Но она видела, как ездят мои вездеходы. Она видела, как телеграф передает слова по воздуху.

Она кивнула.

— А ты знаешь, я тебе верю. Звучит дико, но верю. С паром ты тоже начинал как безумец.

— Пар — это мышцы, Аня. Хорошие, мощные мышцы. Но нам нужны еще и нервы. И быстрота. Бывает и лучше пара.

Я протянул руку к лампе. Стекло было горячим, но пламя внутри стояло ровно, как солдат в карауле.

— Пора спать, — сказал я. — Завтра тяжелый день. Фому снаряжать, Архипа озадачить, Степану письмо писать.

Я начал прикручивать фитиль. Огонек неохотно уменьшался, скользя вниз по хлопку. Он не чадил, не дергался в агонии, как масляная плошка, испуская струйку вонючего дыма. Он просто угасал — чисто и благородно, мягко уступая место тьме.

В этом простом жесте — повороте колесика — я вдруг увидел больше, чем просто гашение света. Это был поворот ключа. Ключа в замке двери, за которой лежал двадцатый век.

Век скоростей и войн моторов. Век, пропитанный запахом бензина и грохотом турбин.

И он начнется не в Пенсильвании, где полковник Дрейк пробурит свою скважину только через много лет. И не в Баку, где Нобели построят свои заводы.

Он начнется здесь. В тайге. В вонючем овраге за Каменным Логом, на уральской земле.

— Спокойной ночи, Андрей, — шепнула Аня в темноте.

— Спокойной ночи, душа моя, — ответил я, обнимая её.

Я стоял на краю оврага, глядя вниз, на черную, маслянистую лужу, и чувствовал себя скупым рыцарем, пересчитывающим свои сундуки. Только вместо золота у меня была вонючая жижа, а вместо замка — дикая тайга.

Двадцать.

Ровно двадцать пузатых дубовых бочек, выстроенных в ряд у кромки леса, как солдаты на плацу. Две недели работы. Два «Ефимыча», мотающихся челноком туда-обратно, разбивая и без того хлипкую колею в ничто. Сенька с Прошкой, черные, как черти, и злые, как собаки, которых не кормили три дня.

Мало. Катастрофически мало.

Это была капля в море. Даже не капля — плевок. Если запустить перегонку всерьез, если дать свет в каждый дом, если заправить все лампы, которые я планирую наделать, эти двадцать бочек улетят за месяц. А потом? Опять гнать технику по распутице?

Я пнул носком сапога кочку, покрытую нефтяной пленкой.

Вспоминалось начало. Три голодных мужика, один кривой шлюз и лопата, которой впору было могилы копать, а не золото мыть. Тогда мне казалось, что десяток золотников — это богатство. Сейчас я ворочаю сотнями пудов металла, строю паровозы на бумаге и готовлюсь залить светом всю губернию, а чувствую ту же самую сосущую пустоту в животе. Масштаб растет, а проблемы остаются те же: где взять ресурсы и как не надорвать пупок.

— Грузим! — крикнул я вниз, где Сенька возился с ведром. — Чего застыли, как засватанные? Солнце высоко, а нам еще до Темного ручья добраться надо засветло.

Сенька сплюнул и вытер лоб рукавом, оставляя на лице очередную черную полосу.

— Так тяжелые, Андрей Петрович! Салазки вязнут!

Я спустился к ним. Глина здесь была предательская — сверху корка, а под ней жидкое месиво.

Мы накатали этот маршрут с Аней, когда делали первую ходку. Три дня в одну сторону. Три дня тряски, скрипа зубов и молитв всем известным богам механики, чтобы трак не лопнул и палец не вылетел. Я знал каждую яму, каждый корень, торчащий поперек дороги, каждый поворот, где машину норовило снести в кусты.

Опасные участки я пометил затесами на деревьях. Три зарубки — держись крепче, две — сбавь ход, одна — можно расслабиться и даже закурить, если зубы не жалко.

Теперь вторым «Ефимычем», только что сошедшим со стапелей в Невьянске, управлял Семён. Машину мы сразу переоборудовали под «танкер». Сняли лишнюю броню, убрали скамейки для «десанта», наварили крепления. Бочки вязали ремнями из сыромятной кожи, прокладывали мешковиной, чтобы не бились. И главное — подальше от топки. Если хоть одна даст течь и прольется на горячий металл, мы получим такой фейерверк, что в Екатеринбурге креститься начнут.

— Андрей Петрович, — подошел Прошка, вытирая руки ветошью. — На том броде, что за Лысой горой… Там дно размыло. В прошлый раз «Ефимыча» чуть не кувыркнуло. Вода по самый борт хлестала.

Я нахмурился. Центр тяжести. Проклятая физика. Бочки стоят высоко, машину качает, как шлюпку в шторм. На косогоре это смертельно.

— Значит, так, — решил я. — Бочки с брони снять.

— А куда ж их? — удивился Прошка. — На горбу тащить?

— Волок сделаем. Салазки.

— Так по камням же…

— Сделаем широкие, с полозьями, обитыми железом. И низкие. Чтобы центр тяжести у земли был. Веревкой прицепим к фаркопу — и пусть волокутся следом. Трение больше, зато не перевернемся.

Мы потратили полдня, сколачивая из березовых стволов грубые, но надежные волокуши. Обили полозья полосами железа, которые валялись в зипе. Загрузили бочки, увязали.