Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 40

Но сейчас мне просто хотелось спать.

Я обнял Аню, вдохнул запах ее волос, смешанный с запахом березового веника, и провалился в сон без сновидений. Тяжелый и заслуженный сон человека, который вернулся с победой.

На пустыре за кузней стояла тишина, нарушаемая только плеском воды в ручье и тревожным шелестом листвы. Птицы, словно чуя неладное, смолкли. Вся артель замерла в напряженном ожидании, отойдя на почтительное расстояние, которое я очертил носком сапога на пыльной земле.

Посреди выжженной травы возвышался наш самогонный аппарат для дьявольской браги. Архип расстарался. Стальной куб, склепанный на совесть, сидел на свежей кирпичной кладке, как влитой. Швы прочеканены с такой тщательностью, будто мы собирались варить в нём не нефть, а царскую водку. Медная труба, выходящая из крышки, плавно изгибалась петлей — компенсатором теплового расширения — и ныряла в обычную дубовую бочку, доверху налитую речной водой.

Выглядело это сооружение до неприличия просто. Почти кустарно. Но именно так обычно и начинаются великие дела — в грязи, на коленке, с молитвой и матюгами.

— Игнат! — гаркнул я, натягивая толстые кожаные перчатки. — Держи периметр. Чтоб ни одна живая душа ближе тридцати шагов не подходила. Ни бабы с любопытством, ни даже собаки. Если рванет — мало не покажется.

Игнат, стоявший у кромки леса, вытянулся в струнку. Он не понимал, что именно мы тут затеяли, но приказ есть приказ. Его рука привычно легла на эфес шашки.

— Слушаюсь, Андрей Петрович. Муха не пролетит.

Я подошел к бочкам с нефтью, которые мы сгрузили с «Ерофеича». Запах вокруг стоял густой и тяжелый. Смесь тухлых яиц и гаражной сырости. Архип, стоявший рядом в таком же кожаном фартуке, поморщился.

— Ну и дух, прости Господи, — проворчал он, завязывая тесемки на затылке. — Словно черти горох ели…

— Привыкай, Архип. Скоро этот запах будет нам слаще французских духов. Помогай.

Мы подхватили первое ведро. Густая, маслянистая жижа лениво перелилась через край, с чавканьем устремляясь в горловину куба. Я следил, чтобы ни капли не попало на кладку или на землю рядом с топкой. Нефть ошибок не прощает.

Залили три ведра. Много не надо. Главное — проверить принцип.

— Закрывай, — скомандовал я.

Архип накинул тяжелую стальную крышку. Болты вошли в пазы. Мы затягивали их крест-накрест, медленно, с чувством. Прокладка из кожи сжалась, обеспечивая герметичность.

— Аня, уйди, — бросил я через плечо, не оборачиваясь.

Она стояла слишком близко. В шаге от меня.

— Нет, — ответила она спокойно.

Я повернулся.

— Аня, это не игрушки. Внутри давление. Пары горючие. Если где-то свищ — мы с тобой превратимся в факелы раньше, чем успеем испугаться.

Она посмотрела на меня тем самым взглядом. Взглядом женщины, которая управляла паровым вездеходом в болоте.

— Я чертила схему охлаждения, Андрей. Я считала сечение трубы. Это и мой эксперимент тоже. Я не уйду.

Спорить было бесполезно. И некогда.

— Ладно. Но встань с подветренной стороны. И вот, — я сорвал с пояса мокрую тряпку. — Повяжи на лицо. Дышать этой гадостью не стоит.

Она кивнула, быстро соорудив себе импровизированную маску. Глаза над тканью смеялись, но в глубине зрачков была сталь.

— С богом, — выдохнул Архип, перекрестившись широким крестом.

Я чиркнул огнивом. Трут затлел. Я поднес его к растопке в печи.

Огонь занялся неохотно, словно чувствуя важность момента. Но сухие щепки вскоре затрещали, и кузнец начал подбрасывать антрацит.

— Потихоньку, Архип. Не гони лошадей. Нам нужен плавный нагрев. Если дадим жару резко — вспенится и попрет через трубу грязью.

Мы стояли и смотрели на термометр.

Стеклянная трубка торчала из латунной гильзы в крышке куба, как палец судьбы. Серебристый столбик ртути спал на дне.

Минута. Две. Пять.

Кладка прогревалась. Сталь куба начала издавать тихие, потрескивающие звуки — металл расширялся.

Тридцать градусов. Сорок.

— Пошло, — прошептал я.

Ртуть дрогнула и медленно поползла вверх.

В воздухе изменился запах. К тяжелой вони сырой нефти примешалось что-то острое, резкое и химическое. От этого запаха щипало в носу и слезились глаза.

— Воняет, как в той типографии на Литейном, — глухо проговорила Аня сквозь тряпку. — Помнишь, я рассказывала? Там чем-то едким мыли шрифты.

— Похоже, — кивнул я, не отрывая взгляда от шкалы. — Шестьдесят градусов. Сейчас начнется.

Шестьдесят пять.

Из конца медной трубки, торчащей из бочки с водой, упала первая капля.

Она повисла на срезе металла, дрожа, словно не решаясь покинуть уютное нутро змеевика. Прозрачная, бесцветная и легкая.

Шлеп.

Она упала на дно подставленного глиняного горшка.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Звук был тихим, но в напряженной тишине он казался ударами молота.

— Есть контакт, — выдохнул я. — Лёгкая фракция. Бензин. Лигроин. Называй как хочешь — это самая летучая дрянь.

Жидкость текла тонкой, прерывающейся струйкой. Она была прозрачной, как вода, но запах от нее шел такой, что кружилась голова. Острый и бьющий в мозг.

Я жестом показал Архипу прикрыть поддувало.

— Держим так. По чуть-чуть добавляем. Пусть выйдет всё лёгкое.

Мы стояли над этим алхимическим действом, как жрецы новой религии. Кап-кап-кап. Горшок наполнялся.

Сто восемьдесят.

— Держи так — не больше, — крикнул я.

Когда струйка иссякла, превратившись в редкие тяжелые капли, я глянул на термометр. Сто восемьдесят так и держалось.

— Меняем тару, — скомандовал я.

Архип ловко, в толстых рукавицах, отставил горшок с бензином в сторону, подальше от печи, и подсунул новый, пустой.

— Добавляй жару.

Температура поползла вверх. Сто девяносто. Двести.

И тут потекло снова.

Но теперь это было другое.

Жидкость изменила цвет. Она стала чуть желтоватой. Она не испарялась мгновенно, как бензин, а стекала по стенкам горшка плотными дорожками.

Запах тоже изменился. Он стал мягче. Знакомый до боли запах керосинки.

— Вот оно, — сказал я, указывая пальцем на струю. — Архип, ты видишь?

— Вижу, Андрей Петрович, — пробасил кузнец. — Масло?

— Лучше. Свет.

Я подождал, пока наберется немного, буквально на донышке. Потом взял первый горшок с бензином, отошел шагов на сорок, к самому краю оцепления. Окунул в него ветошь, бросил на землю и, чиркнув огнивом, кинул искру.

Вспыхнуло мгновенно. Ярко и с характерным хлопком. Пламя было почти невидимым на солнце, но жар от него шел бешеный. Сгорело за секунды, оставив только сухое круглое пятно.

Вернулся к установке. Взял немного жидкости из второго горшка. Промокнул другую тряпку.

Отошел. Поджег.

Огонь занялся спокойнее. Пламя было желтым и ровным. Оно не рычало и не плевалось, оно просто горело. Копоти было совсем чуть-чуть.

— Керосин, — констатировал я, возвращаясь. — Чистый, как слеза младенца.

Архип смотрел на огонь завороженно.

— Ишь ты… — протянул он, почесывая бороду. — Из грязи болотной — и такое чистое пламя. Чудны дела твои, Господи.

Температура перевалила за двести двадцать.

— Третий горшок!

Струя стала густой и тёмно-коричневой. Она текла медленно и неохотно.

— Солярка, — объяснил я Ане. — Тяжёлое масло. Пока нам её девать некуда, будем использовать как смазку. Или пропитывать шпалы, чтоб не гнили. Но придет время — она будет двигать горы.

Когда термометр показал триста, я скомандовал:

— Стоп машина! Гаси топку!

Архип выгреб угли, залил их водой. Пар с шипением ударил в стороны.

Мы дали кубу остыть. Это было самым долгим ожиданием. Металл щелкал, остывая, словно жалуясь на пережитое насилие огнем.

Когда крышку можно было трогать рукой, мы вскрыли куб.

На дне осталась черная и вязкая, как смола, масса. Её было много. Почти половина объема.

Я зачерпнул её деревянной ложкой, которую прихватил с собой. Смял пальцами. Она тянулась нитями, пачкала перчатки, липла ко всему.