Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 39

Три дня пути слились в однообразную череду подъемов, спусков, бродов и коротких привалов.

На третий день к обеду воздух изменился.

Сначала появился запах. Едва уловимый дух, который ни с чем не спутаешь. Смесь тухлых яиц, битума и чего-то сладкого, приторного.

— Чуешь? — крикнул я Анне, когда мы остановились на пригорке.

Она высунулась из люка, поморщилась.

— Чем это несет?

— Деньгами, Аня. Деньгами и будущим светом.

Мы спустились в низину.

Здесь, среди чахлых березок и пожухлой травы, стояла избушка. Даже не изба, а так — добротная времянка, срубленная на скорую руку, но с умом. Крыша крыта лапником и дерном, щели проконопачены мхом. Из трубы вился дымок.

На крыльцо выскочил Сенька, а за ним, протирая глаза, вывалился Прошка.

— Андрей Петрович! — заорал Сенька, размахивая шапкой. — Приехали!

Мы заглушили машины. Тишина навалилась на уши ватной подушкой, в которой звенел только писк комаров.

— Здорово, орлы, — сказал я, спрыгивая на землю. Ноги гудели после долгой тряски. — Как вы тут? Не одичали?

— Да куда там, — ухмыльнулся Прошка. — Медведь приходил, понюхал воздух, чихнул и ушел. Даже зверю тут тошно.

Я подошел к краю поляны.

Земля здесь была черной и маслянистой. Трава не росла, лишь торчали какие-то жалейные стебли, покрытые нефтяной пленкой.

— Показывайте, — велел я.

Мы обошли территорию.

Это было не одно месторождение. Это была целая система ран. Земля кровоточила нефтью.

Первая лужа, та самая, про которую говорил Фома, была самой большой. Сажени три в поперечнике, густая и черная, как деготь. Поверхность ее была зеркальной, неподвижной, лишь изредка со дна поднимался ленивый пузырь газа и лопался с чмокающим звуком.

— Раз… — посчитал я.

Мы прошли дальше по ручью.

— Два. Три…

В овраге, метрах в пятистах, сочилось прямо из стены. Нефть стекала по глине жирными черными сосульками, капала в небольшую ямку, переполняла ее и текла дальше, отравляя ручей разноцветными разводами.

Мы лазили по бурелому полдня. Я отмечал места на карте, которую набрасывал прямо на ходу в блокноте.

Восемь.

Восемь выходов. Восемь источников, где нефть лежала на поверхности. Не надо бурить. Не надо строить вышки. Просто бери ведро и черпай.

— Сколько набрали? — спросил я Сеньку, когда мы вернулись к избушке.

— Бочек десять полных, все, что с собой привезли, — отчитался он. — И еще в яме набралось, мы её расширили, глиной обмазали, чтоб не уходило.

— Грузимся. Забираем всё, что влезет. И вас забираем. Хватит тут сидеть, комаров кормить. Никто сюда кроме нас не сунется.

Работа закипела. Бочки были тяжелыми и скользкими. Мы катали их по доскам, затаскивали на броню, крепили веревками. Я перемазался с ног до головы, куртка пропиталась этим запахом насквозь, но мне было плевать. Я чувствовал себя конкистадором, грузящим золото инков. Только мое золото было черным и жидким.

Обратный путь дался легче. Машины, хоть и нагруженные под завязку, шли уверенно, словно чувствовали, что везут ценный груз домой.

Погода стояла изумительная. То самое короткое уральское лето, когда жара спадает, но холод еще не наступает, а воздух прозрачен и чист.

До Лисьего Хвоста оставалось часов пять ходу. Мы выехали к широкому, каменистому перекату реки. Вода здесь была низкая, едва доходила до середины колеса, но быстрая и холодная.

Я ехал замыкающим. Смотрел на воду, бурлящую вокруг гусениц. И вдруг заметил движение.

Там, в затишье за большим валуном, стояли рыбины.

Хариус.

Крупный, с темными спинами и огромными спинными плавниками, которые колыхались в потоке, как паруса. Их было много. Они стояли плотно, носами против течения, лениво шевеля хвостами.

— Стой! — заорал я, стравливая пар.

Машина клюнула носом и встала. Аня впереди тоже остановилась, высунулась из люка с испуганным лицом.

— Что случилось? Поломка?

— Рыба! — гаркнул я, спрыгивая в воду. — Глуши моторы!

Сенька и Прошка посыпались с брони, как горох.

— Где рыба? Какая рыба?

— Вон там, за камнем! Хариус! Косяк стоит!

Охотничий азарт ударил в голову почище любого вина. Я скинул сапоги, подвернул штаны до колен. Вода обожгла холодом, но это только подстегнуло.

— Окружай! — скомандовал я шепотом. — Сенька, заходи сверху! Прошка, снизу, с переката, шугай их на отмель! Аня, ведро тащи!

Мы рассыпались цепью. Хариус — рыба осторожная, но на перекате, в бурлящей воде, да еще когда солнце бьет в глаза, он теряется.

— Давай!

Я плеснул водой, загоняя стаю в каменный мешок у берега. Сенька ухнул, прыгнув в воду с разбегу. Прошка орал дурным голосом, колотя палкой по воде.

Рыба заметалась. Серебристые молнии замелькали в воде.

Я увидел здоровенного хариуса, который пытался проскочить между моих ног. Не думая, я рухнул на колени, выбрасывая руки вперед.

Пальцы сомкнулись на скользком, холодном теле. Рыба билась, сильная, упругая мышца, но я держал крепко, прижимая ее ко дну.

— Есть! — заорал я, выбрасывая добычу на берег.

Хариус заплясал на гальке, сверкая чешуей.

— И у меня! — вопил Сенька, прижимая к груди рыбину.

Это было какое-то первобытное безумие. Мы ловили рыбу голыми руками, мокрые, грязные и хохочущие. Аня бегала по берегу с ведром, подбирая улов, и смеялась так звонко, что перекрывала шум реки.

Через десять минут всё было кончено. Косяк ушел, но в ведре билось десятка полтора отборных хариусов. Грамм по семьсот, не меньше.

Мы вылезли на берег, отдуваясь и капая водой.

— Ну добытчики… — Аня покачала головой, глядя на нас. — И что теперь с этим богатством делать? До лагеря пять часов, по жаре протухнет.

Я достал нож.

— Соль есть?

— Найдется, — кивнул Прошка и полез в мешок.

— Малосолку сделаем. Пятиминутку.

Я взял первую рыбину. Вспорол брюхо одним движением, вытряхнул внутренности. Промыл в реке. Отрезал голову и хвост.

— Чистите, мужики. Только быстро.

Мы распластали рыбу на плоском камне. Я щедро посыпал розовое нежное мясо крупной солью, переложил слоями с травой в ведро, придавил крышкой.

— Всё. Грузимся и едем. Через пару часов будет готово.

Через два часа мы встали на привал у опушки леса.

Я достал ведро с рыбой. Открыл крышку.

Запах ударил в нос такой, что рот мгновенно наполнился слюной. Свежая рыба, соль и немного речной прохлады. Мясо хариуса чуть побелело, стало плотным.

Я достал кусок, отряхнул лишнюю соль.

— Пробуй, — протянул я Ане.

Она посмотрела с сомнением.

— Сырую? Андрей, это же… дикость.

— Это не сырая. Это просол. Ешь, не бойся.

Она осторожно взяла кусочек двумя пальцами. Понюхала. Потом, зажмурившись, откусила.

Я ждал.

Глаза ее распахнулись.

— Боже… — прошептала она. — Как же вкусно. Оно тает…

— А то!

Я сам схватил кусок, отправил в рот. Вкус был божественный. Нежный и в меру соленый. С черным хлебом — лучшая еда на свете.

Сенька с Прошкой уплетали за обе щеки, только хруст стоял.

Мы сидели на траве, грязные, пропахшие нефтью и рыбой, ели малосолку руками и были абсолютно счастливы.

Домой вернулись уже в глубоких сумерках.

Лагерь встретил нас огнями и лаем собак. Архип вышел встречать, увидел груженые машины, хмыкнул в бороду удовлетворительно.

— Привезли-таки грязь свою?

— Привезли, Архип. Десять бочек жидкого золота. Куб готов?

— А куда он денется. Стоит, ждет.

Я устало кивнул.

— Добро. Завтра посмотрим. А сейчас — баню. И спать.

В бане я смывал с себя дорожную пыль, запах нефти и усталость. Горячий пар выбивал из тела остатки напряжения. Аня красная, распаренная, хлестала меня веником, приговаривая:

— Это тебе за танки… Это за нефть… А это за то, что заставил рыбу сырую есть!

Потом мы, замотанные в простыни, пили чай на веранде нашего дома. Ночная прохлада приятно холодила кожу. Я смотрел на звезды и понимал: еще один шаг сделан. Керосин будет. Дизель будет. Империя будет стоять крепко.