Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 34

Я постучал пальцем по столу.

— Вездеход борется с дорогой. Паровоз с ней договаривается. Рельс гладкий, колесо гладкое. Трения почти нет. Одна машина, Ефим, с тем же котлом, что у «Ерофеича», утянет за собой десять вагонов руды. Десять!

Ефим молчал. Он перевернул страницу. Там был вид спереди. Буферные фонари, труба с искрогасителем, широкая «грудь» котла.

Его лицо менялось на глазах. Сначала недоверие. Потом удивление. А затем появилась та самая сосредоточенность, когда мастер уже не просто смотрит на картинку, а видит готовое железо. Он уже мысленно кроил металл, клепал котел, точил оси.

— Я ведь думал… — голос Ефима дрогнул, стал глухим. — Клянусь крестом, Андрей Петрович, думал об этом. Когда «Ефимыча» собирали. Всё ворчал про себя — на кой-ляд мы грязь будем месить и гусеницы рвать? Вот кабы по ровному, да по железу…

Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы, но это были не слезы обиды или горя. Это было потрясение от того, что его тайная, безумная мысль вдруг обрела плоть на бумаге.

— Думал, значит? — я усмехнулся, скрывая ликование. Черепановы созрели. Мне не нужно было их тащить, мне нужно было лишь открыть им дверь. — Это хорошо, что думал. Значит, понимаешь суть.

Мирон тем временем уже схватил со стола мой карандаш и огрызок бумаги.

— Передаточное… — бормотал он, быстро черкая что-то на клочке листа. — Диаметр колеса… Если напрямую, без редуктора… Андрей Петрович, тут же плечо рычага какое! Это ж он с места рванет, как бык!

— Рванет, Мирон. Если сцепного веса хватит.

— А рельсы? — Мирон оторвался от расчетов. — Из чего катать? Чугун лопнет под таким весом. Тут сталь нужна. Или пакет…

— Смотри третий лист.

Он перелистнул.

— Профиль… — Мирон присвистнул. — Двутавр? Широкая подошва…

— Это черновик, — сразу предупредил я. — Идея. Но вы — механики. Вам виднее, как катать и как крепить. Доработайте. Я вам не указчик здесь, я заказчик.

Ефим поднял голову. Он прижимал папку к груди, бережно, словно там лежал новорожденный младенец, а не стопка бумаги.

— Неделю дадите, Андрей Петрович? — спросил он тихо. — Разобраться. Прикинуть, что к чему.

— Месяц дам, — ответил я твердо. — Спешка нужна при ловле блох, а тут дело государственное. Думайте. Считайте. Прикиньте развесовку, чтобы он на поворотах не кувыркнулся. Центр тяжести — штука злая.

Они встали. Ефим всё так же прижимал папку. Мирон уже был мыслями где-то далеко, в мастерской, среди станков и пара.

— И вот еще что, — я понизил голос. — Никому. Слышите? Ни одной живой душе. Это пока между нами троими. За болтовню уши оторву, лично. Когда будете готовы — соберемся и обсудим. С Анной и Архипом.

— Могила, — кивнул Ефим. — Понимаем. Засмеют ведь, пока не поедет. Скажут — совсем с ума сошли Черепановы, самовары на колесах катают.

Они пошли к двери.

У самого порога Мирон вдруг обернулся. Он смотрел на меня уже не как подмастерье на барина, а как заговорщик на главаря.

— Андрей Петрович, — сказал он горячо. — А ведь если рельсы проложить… От Невьянска до рудника… Мы же за день будем возить столько руды, сколько сейчас за неделю обозами таскаем.

Я кивнул ему. Серьезно и просто.

— Именно, Мирон. Именно за этим мы всё это и затеваем. Чтобы лошади отдыхали, а горы сворачивались.

Они вышли.

Дверь закрылась, отрезав меня от уличного шума.

Я сел обратно за стол.

Получилось.

Они приняли идею. Не испугались, не назвали меня сумасшедшим фантазером. Они увидели в этих линиях то же, что видел я — будущее.

За стеной, в радиорубке, послышался сухой, ритмичный треск. Анютка вышла на связь.

— Тире-точка-тире… — бормотала она, принимая сообщение.

Я прислушался. Ритм был спокойный, деловой.

Через минуту она заглянула в кабинет.

— Андрей Петрович, сводка с Невьянского. Кузьмич передает: плавка прошла штатно, чугун чистый. Литье по графику.

— Добро, Анют. Спасибо.

Мир работал как часы. Мои часы.

Я сел на стул и закрыл глаза.

В воображении, ярком и четком, я увидел просеку. Прямую, как стрела, уходящую в тайгу. Две стальные нити, блестящие на солнце. И черный, дымящий силуэт локомотива, который тащит за собой вереницу вагонов, груженных доверху углем, сталью и нашей надеждой.

Стук колес. Та-дам, та-дам…

Через год. Если не сдохнем — через год он пойдет. И тогда нас уже никто не остановит.

Тишина в конторе была не мертвой, а выжидающей. Словно тайга за окном затаила дыхание, прислушиваясь к скрипу моего карандаша.

Мозг, этот неугомонный предатель, не желал отключаться. Он работал как перегретый котел, в который забыли подлить воды.

Я подошел к стене, где висела подробная карта губернии — подарок Степана, выкупленный за бешеные деньги у какого-то разорившегося землемера. Провел пальцем по линии Уральского хребта.

Вездеходы. Паровозы. Паровые молоты. Домны.

Всё это — брюхо ненасытного зверя. И зверь этот жрал уголь. Тоннами. «Ерофеич» на одной заправке бункера мог пройти верст пятьдесят по хорошей дороге, а в грязи и того меньше. Кочегар, адская жара в кабине, полчаса на разведение паров…

Это тупик. Технологический тупик, в который мы упремся лбом уже через пару лет.

Я закрыл глаза и, кажется, даже почувствовал тот самый запах. Запах солярки, смешанный с морозным воздухом.

Я вспомнил свой «ТРЭКОЛ». Огромные дутые колеса, кабина, обитая дешевым дермантином, и ровный, уверенный рокот дизеля под капотом. Мы гоняли на нем по Полярному Уралу, там, где даже олени ноги ломали. Дизель. Простое, как топор, изобретение Рудольфа Дизеля, до которого этому миру еще гнать и гнать.

Компрессия, впрыск… Бах.

Никаких котлов. Никакой воды, которую надо постоянно доливать и следить, чтобы не накипела. Никакого угля, который нужно кидать лопатой, срывая спину. Одна бочка солярки по энергоемкости затыкала за пояс гору антрацита.

Но чтобы построить дизель, мало знать принцип работы. Нужны допуски в микроны. Нужна плунжерная пара, которую сейчас не выточит ни один Архип, хоть ты его озолоти. Нужны форсунки, распыляющие топливо в туман.

А главное — нужно само топливо.

Я открыл глаза и снова уставился на карту.

Нефть.

Нефть.

Здесь, в девятнадцатом веке, её называют «горным маслом» или «земляной смолой». Крестьяне мажут ею колеса телег, чтоб не скрипели, да лечат лишаи у скотины. Дикари. Они ходят по золоту, а используют его как гуталин.

Если я хочу, чтобы моя империя не захлебнулась в угольной пыли, мне нужно жидкое топливо.

Сначала керосин. Освещение. Сейчас жгут сальные свечи, от которых воняет прогорклым жиром, или лучины. Керосиновая лампа — это революция в каждом доме. Свет — это чтение и учеба. Это работа в две смены.

Потом мазут. Его можно жечь в топках паровозов и пароходов, получая в разы больше жара, чем от дров или угля.

И смазка. Нормальные минеральные масла, а не свиное сало, которое горит и коксуется при высоких температурах. Наши паровые машины скажут спасибо.

— Где же ты прячешься, черная кровь? — пробормотал я, водя пальцем по карте.

Память подкинула обрывки информации. Школа, уроки географии. Документальные фильмы, которые я смотрел в прошлой жизни, валяясь на диване с пивом. Недалеко от Серова. Чуть восточнее. От Нижнего Тагила почти двести верст. Где-то там, в предгорьях, должны быть выходы. Я точно помнил, что в моем веке месторождения были отнесены к госрезерву.

Неглубоко. Первые скважины били фонтанами с глубины всего в несколько саженей. Иногда нефть просто сочилась из песчаника, образуя радужные пленки на ручьях.

Я обвел карандашом большой, вытянутый овал севернее Тагила и Ирбита на сто пятьдесят-двести верст.

В дверь тихо поскреблись.

— Войдите, — бросил я, не оборачиваясь.

Дверь скрипнула, и в полосе света возник Фома.

— Не спится, Андрей Петрович? — спросил он, проходя в комнату. — Я свет увидел, дай, думаю, загляну. Мало ли.