Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 35

— Не спится, Фома. Дело есть.

Я развернулся к нему, опираясь поясницей о стол.

— Скажи, Фома, ты когда по тайге ходил, на север верст за двести от Нижнего Тагила… Встречал когда-нибудь воду, которая горит?

Фома моргнул. Почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

— Воду? Чтоб горела? — он хмыкнул. — Это сказки, Андрей Петрович. Вода огонь тушит, а не разжигает. Разве что самогон у Кузьмича, так тот чистый спирт, он и синим пламенем полыхнет.

— Я не про самогон. Я про черную жижу. Вонючую такую. Смолистую. Она иногда в ручьях пятнами плавает, переливается, как павлиний хвост. Или из земли сочится, где камень слоистый.

Фома нахмурился, вспоминая.

— Земляная смола? — переспросил он. — Деготь каменный?

— Вроде того.

— Ну, деготь встречал. Вогулы его собирают. Мажут им лыжи, чтоб не намокали, да наконечники стрел крепят. Вонючий, страсть. Руки потом неделю не отмоешь.

Я насторожился.

— Как пахнет?

— Ну, душно так. Как от старой стоянки, где костровище давно погасло, но земля пропиталась.

— Где встречал? Вспоминай, Фома. Это важно. Важнее золота.

Следопыт подошел к карте и уверенно ткнул в именно в тот район о котором я только что думал и потом повел чуть ниже, к озеру.

— Вот тут, у вогулов, видел ямы. Там недалеко озеро Синтур. Есть места, где они черпают ведрами, когда вода спадает. Говорят, духи земли плачут. А вот здесь, — он передвинул палец южнее, ближе, — местные говорили, что если в ручей факел бросить, так он полыхнет. Сам не видел, врать не буду. Но старики баяли.

Я смотрел на его палец. Он указывал ровно туда, где в будущем встанут вышки «Лукойла» и «Роснефти».

— Духи, значит, плачут… — усмехнулся я. — Хорошие слезы. Горючие.

Я вернулся к столу, взял чистый лист и быстро набросал список.

1. Бочки (дубовые, просмоленные).

2. Лопаты, кайла.

3. Ведра.

4. Провиант на месяц.

— Собирайся, Фома, — сказал я, протягивая ему листок. — Бери парней покрепче. Ермолая возьми, у него чуйка на недра. Игната я предупрежу, он вам охрану даст, пару казаков. Пойдете в экспедицию.

— Куда? За смолой этой? — удивился он. — Андрей Петрович, да на кой-она вам сдалась? Вон, деготь березовый в каждой деревне гонят, копейки стоит.

Я подошел к нему и положил руку на плечо.

— Это не просто смола, Фома. Это кровь земли. Если мы её найдем, наши машины побегут быстрее ветра. И света у нас будет столько, что ночь от дня не отличишь.

В глазах Фомы мелькнуло сомнение, смешанное с любопытством. Он привык верить мне, даже когда я нес полную околесицу про железные дороги и паровые танки. Потому что в итоге эта околесица начинала работать и приносить деньги.

— Ладно, — кивнул он. — Найдем мы вашу кровь. Если она там есть — из-под земли достанем.

— Достаньте. Черпайте всё, что найдете. Везите образцы. В бочках, в бутылках, хоть в шапках. Мне нужно понять, какая она. Густая, жидкая или легкая…

Я уже видел в голове перегонный куб. Простейший, как самогонный аппарат. Нагреть нефть, собрать пары. Легкие фракции — бензин (пока бесполезен, но пригодится для чистки), потом керосин (золото!), потом солярка, потом мазут.

— Иди, готовься, — сказал я. — Выход послезавтра. И, Фома… никому ни слова. Скажи, что новый выход угля ищете. Или торфа.

Фома ухмыльнулся, пряча листок за пазуху.

— Могила, Андрей Петрович. Угля так угля. Торфа так торфа. Нам не привыкать дураками прикидываться.

Он вышел, тихо притворив дверь.

Я остался один. Карта на стене словно подмигнула мне черными прожилками рек.

Дизель подождет. Год, два, может, пять. Но керосин я получу уже к зиме. А значит, в наших школах, в больницах и в цехах будет светло. Круглосуточно.

Я погасил лучину. Комната погрузилась в темноту, лишь лунный свет падал на чертежи паровоза, лежащие на столе.

Прошлое и будущее встретились в одном месте. Паровоз, символ 19 века, и мечта о нефти, крови века 20-го. И я стоял между ними, как стрелочник, переводящий пути истории.

Спать расхотелось окончательно. Но надо.

Это была долгая ночь. Одна из тех ночей, когда мозг отказывается выключаться, даже если тело уже молит о пощаде.

Я сидел за столом в конторе, ссутулившись над чистым листом бумаги. Вокруг царила тишина, лишь изредка потрескивала догорающая лучина, да ветер шуршал хвоей за бревенчатой стеной. Но в моей голове стоял гул. Гул далеких буровых вышек и рев моторов, которых еще не существовало.

Перед глазами стояла картинка: Фома, уходящий в тайгу с пустыми бочонками. Он вернётся. Я знал это точно. С чутьем старого егеря и упрямством медведя он найдет эту проклятую «земляную смолу», даже если ему придется выкопать её зубами.

А что дальше?

Я потер виски, пытаясь выудить из памяти обрывки знаний, которые в прошлой жизни казались бесполезным балластом. Школьная химия, случайные статьи в интернете, документальные фильмы, которые мы смотрели на базе, пережидая пургу под Воркутой. Тогда это было просто «убийство времени». Сейчас это была инструкция по выживанию цивилизации.

Я макнул перо в чернильницу. Капля чернил дрогнула на кончике, готовая сорваться.

Нефть.

Я вывел это слово крупно, по центру листа.

Это не просто черная жижа. Это коктейль. Адская смесь углеводородов. И самый простой, самый древний способ разделить этот коктейль на ингредиенты — нагреть его.

Память подкинула схему, увиденную в учебнике за восьмой класс. Перегонный куб. Принцип тот же, что у самогонного аппарата, только ставки выше. Каждая фракция кипит при своей температуре, вырываясь из общей массы паром, который нужно поймать, охладить и собрать.

Первым пойдет самое легкое. То, что здесь, в XIX веке, пока не имеет названия, а в моем времени называлось лигроином или прямогонным бензином.

Я начал писать, стараясь формулировать мысли четко:

«Фракция 1 — Лёгкая. Кипит низко, градусов до ста. Летучая, зараза. Вспыхивает от любой искры. Для ламп не годится — взорвется к чертям, спалит избу вместе с хозяевами. Использовать как растворитель или для чистки механизмов. Опасна. Хранить отдельно, подальше от огня».

Это будет головная боль. На первых порах бензин придется просто сливать или использовать с крайней осторожностью. Двигатель Отто еще не изобретен, карбюраторов нет. Энергия, запертая в этой прозрачной жидкости, пока недостижима, как луна. Но это пока.

Следом пойдет то, ради чего всё это и затевается.

«Фракция 2 — Керосин (фотоген). Кипит от 150 до 250 градусов. Вот оно, золото. Горит ровно, ярко, копоти почти не дает, если фитиль правильный. Это свет. Это тепло. Это рынок, который проглотит всё, что мы произведем. Шахты, заводы, богатые дома, крестьянские избы — всем нужен свет».

Я представил себе лицо Степана, когда дам ему первую бутыль с прозрачной, чуть желтоватой жидкостью. У него нюх на прибыль острее, чем у гончей на зайца. Он поймет. Сальные свечи воняют, оплывают, стоят денег. Лучина чадит и дает света ровно столько, чтобы не наступить на кошку в темноте. А керосин… Керосин — это маленькое солнце в стеклянной колбе.

Дальше — тяжелая артиллерия.

«Фракция 3 — Соляровое масло. Дизельное топливо. Температура кипения выше 300. Горит неохотно, но жару дает — мама не горюй. Пока — отличная смазка для грубых механизмов. В будущем — кровь для железных сердец».

Рудольф Дизель еще не родился. Но я-то знаю. Я помню тот низкий, утробный рокот дизеля «Трэкола», который пер по тундре, не замечая преград. Когда-нибудь мои вездеходы, мои трактора, мои тепловозы будут жрать эту солярку и просить добавки.

И, наконец, остаток. То, что не выкипит, черная, густая, вязкая масса на дне куба.

«Фракция 4 — Мазут. Смазка для осей телег, пропитка для шпал, гидроизоляция крыш. А если придумать форсунку и подать его распыленным в топку котла — это заменит вагон угля».

Я откинулся на стуле, разминая затекшую шею. Четыре строчки. Четыре ступени в будущее.