Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 33

Железная дорога.

Здесь, в девятнадцатом веке, она казалась чем-то сродни полёту на Луну. Чугунка уже существовала кое-где в Англии, да и у нас на заводах катали вагонетки вручную или лошадьми. Но полноценная паровая тяга…

Я провёл первую линию. Горизонт.

Над ним — силуэт. Не приземистый танк, а вытянутое, дымящее чудовище. Паровоз.

Рука сама начала набрасывать эскиз. Колёса. Большие и ведущие. Сцепной вес. Рельс. Трение качения ничтожно мало по сравнению с гусеницей. Один котёл, мощностью как у «Ерофеича», на рельсах утащит не одну телегу, а десяток. Двадцать.

Я начал чертить профиль рельса. Двутавр. Широкая подошва, чтобы не врезалась в шпалы, узкая головка. Шпалы — дерево, благо его у нас завались. Лиственница. В болото её, и она только крепче станет, окаменеет лет через пятьдесят. Под шпалы — щебень. Балластная призма. Дренаж. Вода должна уходить, иначе пучение грунта зимой порвёт полотно как нитку.

Уголь у нас свой, антрацит. Значит, топка должна быть широкой и глубокой, чтобы обеспечить хорошую тягу и сжигание.

Теперь колея.

В России будущего будет пять футов. Знаменитая «русская колея». Но сейчас стандартов нет. Царскосельскую дорогу построят шестифутовой. А мне что делать? Строить широкую здесь, в горах — это лишние земляные работы, лишний вес, лишние радиусы поворотов.

Я прикинул. Узкоколейка. Три с половиной фута? Или даже 750 миллиметров? Нет, слишком узко, неустойчиво для тяжёлых грузов. Остановимся на трёх с половиной футах. Чуть больше метра. Золотая середина. Дешевле строить, проще вписывать в кривые среди скал, а грузоподъёмности для руды и леса хватит за глаза.

Снова карандаш зашуршал по бумаге.

Цилиндры. Горизонтальные. Прямая передача через шатун на ведущие колёса. Никаких редукторов, никаких сложных коробок передач, как на вездеходе. Чистая механика пара. Сзади — тендер. Ящик с углём и бак с водой.

Я увлёкся. Время перестало существовать. Лучина потрескивала, а на бумаге рождалась система.

Не просто машина. А вены и артерии. Разъезды, чтобы встречные поезда могли разойтись. Стрелочные переводы — простые, «английские». Депо для ремонта. Водонапорные башни через каждые двадцать вёрст — паровоз пьёт воду как сумасшедший слон.

И тут меня кольнуло. Черепановы.

В той, другой истории, Ефим и Мирон построят свой первый паровоз именно здесь. На Нижнетагильском заводе. В 1834 году. Через десять с лишним лет. И он поедет. Но его забросят. Разберут. Потому что приказчики посчитают, что овёс для лошадей дешевле угля, а лес, который вырубали под шпалы, нужнее для древесного угля в домны.

Идиоты. Близорукие, жадные идиоты, которые затормозили прогресс на полвека.

Я отложил карандаш и потёр виски.

В этой реальности я такого не допущу. Черепановы уже готовы. Они прошли школу «Ерофеича». Они поняли принцип унификации, они научились работать с высоким давлением пара. Для них паровоз — это не прыжок веры, а следующий логичный шаг.

Вместо сложной гусеничной ходовой, которая выпила у нас столько крови, здесь — простая кривошипно-шатунная схема. Рельсы прокладывать тяжело, да. Но эксплуатация…

Я представил лицо Ефима. Старик опять заплачет. Точно заплачет. Только теперь не от умиления, а от масштаба того, что ему предстоит.

Я взял новый лист и начал делать расчёты.

Нагрузка на ось. Если мы возьмём котёл от «Ерофеича», форсируем его немного… Вес машины будет около четырёх тонн. На две оси — по две тонны. Рельс выдержит. Шпалы… шаг шпал нужно делать чаще.

Стоп. Ошибка.

Я посмотрел на формулу распределения веса. Центр тяжести. Если котёл будет слишком высоко, на наших кривых узкоколейках паровоз кувыркнётся. «Оверкиль» нам не нужен.

Придётся опускать котёл ниже, между колёсами. Или делать колею шире? Нет, в горах не развернёмся. Значит, котёл ниже, топку чуть вытянуть.

Я зачёркивал, правил, снова считал. Мозг работал чётко, как арифметическая машина. Эти знания, вбитые когда-то в институте и на практике, всплывали сейчас спасательными кругами.

К рассвету я сжег целую охапку лучин. Окно начало сереть, впуская в комнату призрачный утренний свет.

На столе лежала стопка. Пять листов плотной бумаги. На верхнем — вид сбоку. Приземистый, коренастый локомотив, похожий на бульдога, готового вцепиться в рельсы и тащить до последнего вздоха. Труба с искрогасителем — тайга всё-таки, пожары нам не нужны.

Я аккуратно собрал листы в папку.

На обложке вывел крупно, размашисто:

«Черепановым. На рассмотрение. Без спешки, но с душой».

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как ноет спина. Но на губах играла улыбка.

Я только что нарисовал смерть гужевого транспорта на Урале. И рождение новой эпохи.

Пусть пока на бумаге. Но бумага у меня имеет свойство превращаться в железо.

Дефицит сна — штука коварная. Он не накатывает волной, как обычная усталость, а подтачивает изнутри, делая мир немного стеклянным и гулким. Я смотрел на кружку с остывшим чаем и пытался вспомнить, когда в последний раз спал больше четырех часов подряд. Кажется, еще до визита Князя.

Дверь скрипнула.

На пороге стоял Игнат.

— Прибыли, Андрей Петрович, — доложил он. — Как велено.

— Зови.

Я потер лицо ладонями, пытаясь вернуть коже чувствительность, а мозгам — резкость. Папка с чертежами лежала передо мной на столе, прикрытая для вида ведомостью по отгрузке леса. Сейчас начнется.

Ефим и Мирон вошли в контору так, словно шли на эшафот или, как минимум, на разнос к самому строгому барину. Плечи напряжены, взгляды настороженные, шапки мнут в руках. Они ждали подвоха. Ждали, что сейчас я начну орать про сорванные сроки, про кривые заклепки на «Ефимыче» или еще про какую напасть.

Это было нормально. Крепостная привычка ждать беды въедается в кровь похлеще угольной пыли.

— Проходите, мужики, — кивнул я на лавки. — Садитесь. Чай будете?

Ефим отрицательно мотнул головой, Мирон покосился на отца и тоже отказался. Они сели на край лавки.

— Андрей Петрович, — начал Ефим осторожно, — если это насчет того котла, что на третьем «Ефимыче»… Так мы там прокладки поменяли. Медь отожгли, как Раевский велел, теперь держит мертво.

— Не насчет котла, Ефим Алексеевич.

Я отодвинул ведомость и положил руку на папку.

— Дело у меня к вам есть. Особое.

Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Мирон даже дышать перестал, глядя на мою руку.

— Дело это, — продолжил я медленно, — требует не просто рук, а головы. Инженерной смелости требует.

Я раскрыл папку и развернул первый лист лицом к ним.

Молчание.

Ефим наклонился вперед, щурясь. В конторе было светло, утреннее солнце било в окна, и линии чертежа были видны отчетливо.

Он замер. Это была поза охотничьей собаки, которая вдруг почуяла запах дичи там, где дичи быть не должно. Ноздри его чуть раздулись, глаза сузились, пробегая по контурам котла, по раме, и наконец, остановившись на колесах.

Массивных, с ребордами.

Стоящих на рельсе.

— Тятя… — выдохнул Мирон, заглядывая через плечо отца.

Парень был моложе, реакция у него была быстрее. Его глаза расширились так, что, казалось, сейчас выпадут. Он ткнул пальцем в чертеж, почти касаясь бумаги.

— Это же… Андрей Петрович? Это колеса? На рельсах? Как узкоколейка?

Он поднял на меня взгляд, полный немого вопроса.

— Паровая тяга, — подтвердил я спокойно. — Только без гусениц.

Ефим медленно протянул руку и коснулся чертежа. Палец его скользил по линии шатуна, по кривошипу.

— Железная дорога… — прошептал он. — Как у аглицких мастеров?

— Лучше, Ефим. Своя. Уральская.

Я наблюдая за ними. Это был тот самый момент, ради которого стоило не спать ночь. Видеть, как шестеренки в голове гения начинают проворачиваться, сцепляясь с новой идеей.

— Смотрите, — сказал я. — Вездеход — это хорошо. Это танк. Он пройдет там, где черт ногу сломит. Но он жрет уголь, как не в себя. И тащит на себе триста пудов максимум. А мне нужно тащить тысячи.