Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 32

Я отложил карандаш. Шутки кончились. Я видел этот взгляд — так она смотрела на манометр, когда давление ползло к красной зоне. Решимость и ожидание.

— Анют, — тихо сказал я. — Конечно же в соборе.

Спорить я не собирался. Во-первых, это было важно для неё. Она дворянка, Демидова, и «свадьба в лесу у костра», как бы романтично это ни звучало, бросила бы тень на её репутацию, которую мы и так изрядно потрепали её выходками с «танками». Во-вторых, легализация. Наш союз должен быть железобетонным, подтвержденным всеми печатями — и небесными, и земными. Чтобы ни одна собака в губернском собрании не могла тявкнуть, что Воронов живет с племянницей Демидова во грехе.

Аня выдохнула и чуть расслабила плечи.

— Тогда нам нужно многое успеть. Платье… — она задумчиво прикусила губу. — Из Парижа выписывать поздно, да и глупо. Но в Екатеринбурге есть мадам Дюбуа, говорят, она шьет не хуже. Нужно кружево, хороший атлас… Кольца. Приглашения разослать. Свидетелей выбрать.

Я слушал её перечисления — кольца, ткань, ленты — и вдруг поймал себя на странной мысли. Я впервые за всё время пребывания в этом веке думал не о том, как выжить. Не о том, где достать селитру, как сварить сталь или как не попасть на каторгу. Я думал о жизни. О нормальной, человеческой жизни, где есть место праздникам, суете вокруг тряпок и выбору фасона рукавов.

Это было… приятно. Чертовски приятно.

— Знаешь, — сказал я, сворачивая чертежи в трубку, — давай съездим в город. Вдвоем. В середине лета, как раз перед сенокосом, у нас будет окно. Проверим контору Степана, посмотрим, как он там развернулся. А заодно зайдем к твоей мадам Дюбуа.

Глаза Ани загорелись, как у ребенка, которому пообещали пуд леденцов.

— Правда? Мы поедем?

— Поедем. Выберешь всё сама. Ткань, кружева, фату… Я в этом не разбираюсь, мое дело — кошелек открывать и головой кивать с умным видом.

— И ты не будешь подглядывать за примеркой! — она погрозила мне пальцем. — Это плохая примета.

— Клянусь, — я поднял руку. — Буду сидеть в приемной, читать газеты и пить кофе. Даже глазом не моргну в сторону примерочной.

— А где праздновать будем? — спросил я. — У Степана в доме? Или снять зал в собрании?

Аня помотала головой. Резко, так что выбившаяся прядь ударила её по щеке.

— Нет. Никаких собраний. И никаких губернаторских балов с их кислыми физиономиями и шепотками за спиной.

— А где тогда?

— Здесь, — она обвела рукой двор, тайгу, нависающую над нами, дымящую трубу кузницы. — На Лисьем Хвосте. Дома.

Я поперхнулся воздухом.

— Аня… ты серьезно? Дворянская свадьба на прииске? Среди отвалов пустой породы и бараков? Ты представляешь лицо губернатора, когда ему придется трястись шестьдесят верст по лесу, чтобы пить шампанское под комариный звон?

— Плевать я хотела на лицо губернатора, — она усмехнулась. — И на остальных тоже. Это наша свадьба, Андрей. И я хочу видеть здесь наших людей. Тех, с кем мы строили машины. Тех, кто не сбежал, когда был тиф. Архипа, Игната, Елизара, Кузьмича… Это моя семья сейчас, больше, чем все эти напудренные куклы в городе.

— Экстремально, — заметил я. — Скажут — совсем спятили Вороновы. Одичали в лесу.

Она посмотрела на свои руки, на свои брюки, заправленные в сапоги.

— Андрей, я управляю паровым вездеходом, — сказала она спокойно. — Я ношу мужские штаны, ругаюсь с кузнецами и знаю, чем шплинт отличается от шпонки. Мы с тобой давно прошли точку эксцентричности. Для них мы и так как с луны свалились. Так давай будем счастливыми лунатиками.

Я посмотрел на неё — упрямую, чумазую, невероятно красивую в этой своей дикой свободе — и расхохотался. Искренне и громко, запрокинув голову к темнеющему небу. Эхо метнулось к лесу, спугнув сонную ворону.

— Черт с тобой, Демидова! Уговорила. Будет тебе свадьба на прииске.

Она подвинулась ближе, уселась поудобнее, прижавшись плечом к моему боку.

— Представь… — зашептала она мечтательно. — Мы выставим длинные столы прямо во дворе. Застелим белыми скатертями. Вдоль периметра поставим факелы — много, сотню, чтобы светло было как днем. Архип зажарит мясо на вертеле! Игнат наденет парадный мундир с крестами и встанет у ворот, как швейцар, только с шашкой.

— И казаков со штуцерами выставим, — подхватил я, заражаясь её идеей. — Салют дадим. Из всех стволов. Чтобы в Невьянске стекла задребезжали.

— А венчать… — она запнулась. — В городе мы официально, в соборе. А здесь… Я хочу, чтобы Елизар благословил. По-старому. Хлебом и солью.

— А отец Пимен пусть молебен отслужит, — добавил я.

Аня тихо засмеялась.

— И еще… Я слышала, как маленькая Анютка, радистка наша, поет. Вечером, когда дежурство сдает. У неё голос, Андрей… чистый, как ручей. Я хочу, чтобы дети из школы пели. Хор. Не церковный, а наш, живой.

— Хор так хор. Тихону Савельевичу задачу поставлю, пусть репетируют.

Мы замолчали. Тема гостей висела в воздухе. Губернатор Есин приедет, куда он денется. Опперман, если будет в краях, тоже не упустит случая поглядеть на наш «механический балаган». А вот Демидов…

— Дядю придется звать, — сказала Аня, словно прочитав мои мысли.

— Придется. Это политика. Если не позовем — обида на всю жизнь, и опять война. А так… пусть видит. Пусть видит, что ты счастлива, и что мы сила. Может даже после венчания фуршет короткий в его особняке сделать, уважить.

Она не ответила. Я почувствовал, как её голова опустилась мне на плечо. Дыхание стало ровным и глубоким. Она бормотала что-то про цветы — полевые, ромашки, не надо роз — но слова становились всё тише и неразборчивее.

Через минуту она спала.

Я сидел, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Нога затекла, спина ныла, но я чувствовал себя самым богатым человеком на земле. Не из-за золота, которое мы мыли пудами. Не из-за машин. А из-за этого момента.

Ради таких вечеров стоило пройти через смерть. Стоило позволить медведю разодрать себя в двадцать первом веке, чтобы очнуться здесь, в девятнадцатом, и найти это.

Над тайгой высыпали звезды — яркие, колючие и огромные, каких не увидишь в городе из-за смога. Где-то в лесу ухнул филин. Под навесом остывал «Ерофеич», издавая редкие, уютные щелчки металла. Механический зверь тоже спал.

Я осторожно, стараясь не трясти плечом, дотянулся до своей куртки, лежащей рядом, и укрыл Аню. Она что-то пробурчала во сне и уткнулась носом мне в шею.

Я закрыл глаза и просто слушал тишину.

Спать я не мог.

Нежность момента, когда Аня заснула у меня на плече, была прекрасна, но она же и разбудила во мне инженера. Мозг, вместо того чтобы отключиться и наслаждаться тишиной, щелкнул невидимым тумблером и запустил на полную катушку генератор идей. Это проклятие любого технаря: стоит решить одну задачу, как на её месте, подобно головам гидры, вырастают две новые.

Мы научили «Ерофеича» ходить. Мы заставили его ползать по болотам и карабкаться по камням. Двадцать таких машин к весне — это сила. Это мощь. Это заявка на победу в масштабах тайги.

Но физику не обманешь.

Я осторожно, стараясь не разбудить Аню, взял ее на руки и аккуратно отнес на кровать. Она что-то сонно пробормотала и свернулась калачиком. Я накрыл ее одеялом и тенью скользнул в контору.

Зажёг лучину так, чтобы свет был мягким, не режущим глаза. Достал из ящика стола чистые листы бумаги. Карандаш привычно лёг в руку.

Гусеницы — это хорошо. Но гусеницы — это трение. Это сотни шарниров, каждый из которых жрёт энергию. Это сопротивление грунта. Чтобы перевезти тонну груза на гусеницах, нужно сжечь уйму угля. На короткие дистанции, по бездорожью, до прииска — отлично.

А если дальше?

Если нам нужно тащить руду с Волчьего Лога на Невьянский завод сотнями тысяч пудов? Если нам нужно будет вывозить лес? Или, чем чёрт не шутит, перебрасывать людей на Алтай не за месяцы, а за…

Я закрыл глаза.

В памяти всплыла картинка из прошлого. Не из этого века, а из моего. Бесконечная, уходящая в горизонт сияющая лента. Стук колёс. Ритмичный, успокаивающий перестук: та-дам, та-дам…