Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 31

Они гнулись и скрипели, стонали, но не ломались. Они гасили удары, которые должны были разнести ходовую в щепки.

На привале, когда мы остановились перевести дух и проверить крепеж, Анна вывалилась из люка. Она пошатывалась, держась за бок.

— Жива? — спросил я, подавая ей флягу.

— Относительно, — она сделала жадный глоток. — Синяков будет… На бал такой лучше не показываться. Но, Андрей, ты чувствовал?

— Что?

— Как она держит дорогу! Я думала, на том валуне мы перевернемся. А она просто… просела и выровнялась. Мирон там летает по отсеку, конечно, но машина идет.

Мирон выбрался следом, потирая ушибленное плечо. Но лицо его светилось счастьем мазохиста-инженера.

— Записал! — сообщил он, тыча в журнал. — «Рессоры выдержали. Ничего не погнулось, не треснуло. Нужно установить поручни для людей, иначе они могут кончится раньше машины».

— Мягкие подлокотники, — добавила Анна, массируя локоть. — И спинку повыше.

— Будет сделано, барыня, — хмыкнул я. — Люкс-класс, все дела.

Но четвертый день приготовил нам главный экзамен.

Болото.

Настоящая уральская топь. Сверху — веселенький зеленый мох и редкие чахлые березки, а внизу — черная бездна, готовая сожрать всё, что тяжелее лягушки.

Фома остановился.

— Дрянное место, Андрей Петрович, — сказал он. — Трясина. Объезжать надо верст десять.

— У нас испытания, Фома. Танки грязи не боятся.

Я дал знак Анне. Она кивнула.

«Ефимыч» пошел на топь.

Сначала всё шло неплохо. Гусеницы с широкими траками держали машину на поверхности ковра. Но потом, прямо посередине гати, мох не выдержал.

Раздался чавкающий звук, похожий на вздох великана. Корма танка ухнула вниз. Нос задрался. Гусеницы беспомощно крутанулись, выбрасывая фонтаны жидкого торфа, и машина села на брюхо.

Плотно и капитально.

Я заглушил свой двигатель и выскочил наружу. Сердце колотилось где-то в горле. Болото — это не грязь. Болото засасывает. Если сейчас не вытащим — засосет и ищи-свищи.

— Трос! — заорал я Фоме. — Цепляй к моему! Будем дергать!

Но тут двигатель «Ефимыча» снова взревел. Анна не глушила мотор.

Я подбежал ближе, увязая по колено в жиже.

Из люка доносилась такая французская речь, что гувернантка Анны, услышь она это, умерла бы от разрыва сердца на месте.

— …

Она врубила самую низкую, «ползучую» передачу, которую мы сделали на всякий случай, для буксировки тяжестей.

Гусеницы начали вращаться. Очень медленно.

Они не срывали верхний слой, не рыли себе могилу. Они цеплялись за жижу, прессовали её под собой, создавая опору из уплотненного торфа.

Машина задрожала. Она была похожа на зверя, попавшего в капкан и решившего отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться.

Корма чуть приподнялась. Потом снова осела.

— Давай! — заорал Мирон, высунувшись из люка. — Давай, родная!

Анна играла газом виртуозно. Она раскачивала многотонную махину в вязкой среде, ловя резонанс. Вперед-назад. Вперед-назад.

И вдруг с чпокающим звуком, словно пробка вылетела из бутылки с шампанским, вездеход дернулся вперед. Гусеницы нащупали что-то твердое — корягу, корень или камень — и оттолкнулись.

Машина поползла. Медленно, натужно воя, разбрасывая грязь веером, она ползла к твердому берегу.

Когда она выбралась на сухое, Анна заглушила двигатель. Наступила звенящая тишина, нарушаемая только писком комаров и треском остывающего металла.

Люк открылся.

Анна сидела, откинувшись на спинку сиденья. Руки у неё тряслись так, что она не могла снять перчатки. Лицо было бледным.

— Записал? — спросила она хрипло, не оборачиваясь к Мирону.

— За… записал, Анна Сергеевна… — пролепетал Мирон.

— Что записал?

— «Проходимость по болоту возможна. При грамотном управлении…»

— При грамотном? — она нервно рассмеялась. — Напиши: «При наличии стальных яиц у механика-водителя и божьей помощи».

Я подошел к ней. Протянул руку.

— Ты как?

Она посмотрела на меня.

— Выпить хочу. Водки.

— Будет тебе водка. На Лисьем.

Мы вернулись на Невьянский завод через неделю.

Наши машины выглядели так, словно прошли Крым, Рым и медные трубы. Металла не было видно под слоем засохшей глины, торфа и копоти. Борта ободраны ветками, на броне — вмятины от камней.

Но они ехали.

Мы въехали в ворота своим ходом, гордо лязгая гусеницами.

Нас встречали как космонавтов. Архип выбежал из кузницы с молотом в руках. Кузьмич ковылял следом, забыв про свой ревматизм. Ефим Черепанов стоял, прижав руки к груди, и смотрел на своего «Ефимыча» так, как отец смотрит на сына, вернувшегося с войны живым.

Мы заглушили двигатели, стравив пар. Тишина накрыла двор.

Мирон выбрался из люка первым. Он был похож на трубочиста, но в руках держал заветный журнал.

— Ну⁈ — крикнул Ефим. — Как оно? Живой?

Мирон откашлялся и открыл журнал.

— Докладываю! — голос его звенел. — Проехали сто двадцать восемь верст. Средняя скорость — восемь верст в час. Максимальная — пятнадцать.

Он перелистнул страницу.

— Поломки: перегрев котла — устранено охлаждением. Люфт правой гусеницы — подтянуто на месте. Срыв трех болтов крепления брони — заменено. Загрязнение смотровых щелей — протерто тряпкой. Отказ манометра — постучали, заработал.

Он поднял глаза на отца.

— Серьезных поломок нет. Машина прошла испытания.

Ефим выдохнул. Громко, шумно.

— Болты… — пробормотал он. — Надо дорабатывать.

Архип подошел к машине. Похлопал её по боку, с которого отваливался кусок засохшей глины.

— Ну, зверь… — сказал он уважительно. — Выжил.

Я посмотрел на Анну. Она стояла рядом, грязная, уставшая, с кругами под глазами. Но она улыбалась.

— Мы сделали это, Андрей, — тихо сказала она. — Мы их не просто построили. Мы их научили ходить.

— Мы их научили жить, Аня.

Я повернулся к мастерам.

— Два десятка машин к весне? — спросил я. — Справитесь?

Архип переглянулся с Ефимом.

— Будет два десятка, Андрей Петрович, — сказал Ефим твердо. — Да что там два… Если поднажмем, и вторую смену поставим — три, а то и четыре сдюжим. Только металла дайте. И угля.

— Будет вам уголь. Всё будет.

Я кивнул им на тот самый журнал, который вел Мирон.

— Этот журнал, — сказал я, — это Библия. Каждая строчка здесь написана потом и нервами. Изучить и исправить. Чтобы весной эти машины не боялись ни черта, ни бога. И ни алтайских гор.

— Есть! — гаркнули они хором.

Я сидел на крыльце конторы, вытянув ноги, которые гудели так, словно я пробежал марафон в кирзовых сапогах. Передо мной на дощатом настиле белели развернутые листы — чертежи нового дорожного катка.

В голове было пусто и звонко, как в пустом котле.

Рядом, прислонившись спиной к перилам, сидела Аня. Она подтянула колени к груди и смотрела куда-то в сторону леса, где уже сгущались синие сумерки.

— Андрей, — тихо позвала она, не поворачивая головы.

— М?

— Степан прислал третье письмо с голубиной почтой. Ну, фигурально выражаясь. С обозом передал. — Она улыбнулась с легким прищуром.

— И что там? — как будто не заметив этот её взгляд, спросил я.

— Спрашивает, на когда договариваться с батюшкой в соборе.

Я ждал этого. Мы обговаривали, что венчание будет в конце лета или осенью. Но женская натура что в двадцать первом веке, что в девятнадцатом одинакова. Я улыбнулся ей в ответ.

— Скажи ему, пусть не торопится. А то он, зная его хватку, еще и цветы закажет, и цыган с медведем выпишет, если мы его не остановим. Степан у нас теперь человек столичного размаха, ему только дай волю казну потратить.

Прищур Ани уже был ярко выраженным. И я её прекрасно понимал. Пусть она хоть сто раз будет практиком, до мозга костей, но в первую очередь она девушка. Да еще и дворянка. И это было нормальное, естественное желание. Она хочет настоящее венчание. В Екатерининском соборе. Чтобы всё было по-людски. По закону и перед Богом.