Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 30

Аня, которая все это время сидела тихо, словно боясь спугнуть момент, вдруг поставила кружку на перила. Звук прозвучал в тишине непривычно звонко.

— Мы не вездеходы строим, Фома, — сказала она. — Мы строим будущее. Просто оно пока ездит на гусеницах и пахнет углем.

Фома посмотрел на неё, потом на меня. Он медленно кивнул, соглашаясь с чем-то внутри себя. Встал, отряхнул штаны.

— Будущее на гусеницах… — повторил он. — Звучит крепко. Ладно, Андрей Петрович. Пойду я. Архипу надо подсобить, он там траки пересчитывает. А то ведь и правда… Мало ли, на Империю не хватит.

Он ушел в сумерки, походкой уже не усталой, а какой-то пружинистой и целеустремленной. Как человек, который точно знает, куда и зачем он идет.

Я посмотрел на Аню. Она улыбнулась мне той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось даже спустя столько времени.

— Ты умеешь убеждать, Воронов, — сказала она.

— Я не убеждаю. Я просто показываю им то, что вижу сам.

— И что ты видишь сейчас?

Я посмотрел на восток, где уже зажигались первые звезды.

— Я вижу дорогу, Аня. Длинную дорогу, проложенную прямо через тайгу следами наших траков.

Уральское лето — это женщина с переменчивым настроением. Вчера она целовала тебя жарким солнцем, сегодня хлещет по щекам ледяным дождем, а завтра может и вовсе отвернуться, показав снежную крупу на вершинах. И именно такая стерва мне сейчас и была нужна.

Мы стояли на дворе Невьянского завода. «Объект № 3», официально нареченный «Ефимычем» в честь создателя, урчал прогретым котлом, пуская легкий парок из клапанов. За ним, как верный оруженосец, пристроился мой «Ерофеич» — старый, битый жизнью, но безотказный, как автомат Калашникова, которого здесь еще не изобрели.

Я подошел к головной машине. В люке торчала голова Мирона. Парень сиял, как начищенный самовар, и постоянно поглаживал рычаги.

— Топливо? — спросил я.

— Полный бункер антрацита, Андрей Петрович! — отрапортовал он. — Вода под завязку. Инструмент, запчасти, жир — все по списку. Даже сухарей мешок кинули, на всякий пожарный.

— Сухари — это стратегический резерв, Мирон. Если встанем посреди тайги, они нам дороже золота будут.

Из конторы вышла Анна. Она на ходу натягивала кожаные перчатки.

— Готова? — спросил я.

— Я родилась готовой, Воронов, — усмехнулась она. — Маршрут тот же?

— Невьянск — Лисий Хвост — и обратно. Сто двадцать верст ада. Без скидок на погоду и дворянское происхождение.

Она легко вскочила на подножку, скользнула в кабину.

— Поехали уже. Мне не терпится узнать, отвалится у него что-нибудь на первой версте или дотянем до второй.

Я занял место в «Ерофеиче», махнув Фоме:

— Трогай!

Колонна двинулась.

Первые десять верст шли как по маслу. Дорога была накатана, солнце жарило, птички пели. Я даже начал скучать. «Ефимыч» шел впереди, плавно переваливаясь через корни, работая подвеской мягко, почти интеллигентно. Никакого лязга, только сытое, мощное дыхание машины.

Но идиллия кончилась быстро.

К полудню жара стала невыносимой. В котле гудело пламя, солнце палило через смотровые щели, и внутри броневика образовалась натуральная сауна.

Я видел, как из люка передней машины высунулся Мирон. Лицо у него было багровым. Он что-то кричал, размахивая руками.

«Ефимыч» начал сбавлять ход. Пар из трубы валил густой, белый, и его было слишком много.

Мы встали на подъеме у Ведьминого Пальца.

Я выскочил из своей машины и подбежал к головной. Жар от нее шел такой, что можно было прикуривать от брони.

— Что случилось⁈ — крикнул я, перекрывая шум стравливаемого пара.

Мирон вылез, мокрый, хоть выжимай.

— Греется, зараза! — выдохнул он. — Давление растет, а тяга падает! Конденсатор не справляется, вода перегревается еще до входа в котел!

Анна выбралась следом. Вид у нее был боевой.

— Нужно дополнительное охлаждение, — констатировала она, стягивая перчатки. — Или обдув. Мы его варим в собственном соку, Андрей.

— Записывай, Мирон, — скомандовал я. — «На затяжных подъемах при температуре воздуха выше двадцати пяти градусов система охлаждения неэффективна. Требуется установка дополнительного бака или принудительная циркуляция воздуха».

Мирон яростно черкал в журнале карандашом малознакомые слова.

— Что делать будем? — спросил он, закончив. — Стоять, пока остынет? Так это до вечера.

Анна огляделась.

— Там ручей шумит, — она махнула рукой в сторону оврага. — Фома!

— Тута я.

— Ведра есть? — спросила она.

— Найдем.

— Тащите воду. Будем лечить пациента водными процедурами.

И мы начали таскать. Фома, я, Мирон. Черпали ледяную воду из ручья и передавали Анне на броню. Она, не морщась от жара, лила её прямо на кожух котла и на конденсатор.

Вода шипела, взрываясь паром. Машина окуталась белым облаком, словно дракон в тумане. Железо потрескивало, остывая.

— Варварство… — пробормотал Мирон, глядя на это безобразие. — Чугун же лопнуть может.

— Не лопнет, — отрезала Анна, опрокидывая очередное ведро. — Марганец, Мирон. Он вязкий. Терпит. А нам ехать надо.

Через полчаса стрелка манометра вернулась в зеленую зону.

— По коням! — скомандовал я. — И запомните этот урок. В серию пойдет машина с дополнительным принудительным охлаждением. Иначе на югах с ней хлебнут горя, проклиная создателей.

Второй день Урал решил посвятить водным видам спорта.

Ночью небо прорвало. Дождь лил такой плотной стеной, что казалось, будто мы едем по дну реки. Дорога превратилась в жирное, чавкающее месиво. Глина намокла, стала скользкой, как мыло, и липкой, как клейстер.

«Ефимыч» полз.

Я видел, как его корму заносит на поворотах. Гусеницы молотили грязь, выбрасывая фонтаны черной жижи на сажень вверх. Но он полз. Упрямо и зло рыча на низких оборотах.

В одной особенно глубокой яме, где вода доходила до середины катков, он встал. Гусеницы провернулись, скользнув по глине, и машина начала медленно оседать на брюхо.

— Приехали, — процедил я сквозь зубы, хватаясь за рычаг своего вездехода, чтобы идти на помощь.

Но тут труба «Ефимыча» плюнула черным дымом. Обороты упали почти до нуля. Анна не рвала с места. Она, видимо, поймала тот самый момент зацепа, который чувствуешь не руками, а спинным мозгом.

Марганцевые траки, с их острыми грунтозацепами, вцепились в твердую подложку под слоем жижи. Машина дрогнула. Чуть подалась назад, раскачиваясь, и снова вперед.

Медленно. Сантиметр за сантиметром. Как жук выбирается из банки с патокой.

Она вылезла. Сама. Без буксира, без матюков. Просто выгребла на сухой участок, отряхнулась от грязи и поползла дальше.

Я улыбнулся.

— Мирон! — заорал я в рупер (мы их поставили перед выездом, примитивно, но эффективно). — Что там у вас?

— Нормально! — донеслось в ответ, хотя голос парня дрожал от напряжения. — Температура в норме! Сцепление держит! Грязь в катки набилась, но сальники чистые!

Вот оно. Сальники. Те самые войлочные кольца, проваренные в масле, о которых мы спорили до хрипоты. Они работали. Грязь не прошла.

Третий день встретил нас каменным крошевом.

Мы вышли на перевал. Здесь дороги не было даже в теории. Только осыпи, валуны размером с собачью будку и острые осколки скал, готовые распороть гусеницу, как консервную банку.

Анна вела машину агрессивно. Я видел, как «Ефимыч» прыгает на камнях. Его кренило так, что казалось — вот-вот ляжет на бок.

Я ехал следом, сжимая рычаги от напряжения. Каждый удар отдавался в позвоночник, несмотря на сиденье. Меня швыряло по кабине, как горошину в погремушке.

Но впереди идущий танк… плыл.

Да, его трясло. Но гусеницы облизывали валуны, катки ходили ходуном, отрабатывая неровности, а корпус оставался относительно стабильным. Рессоры. Те самые рессоры, которые Ефим Черепанов выковывал лично, закаляя по особому рецепту.