Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 3

Второе письмо было короче.

«Степан. Срочно. Фоме на вездеход загрузи: весы — три комплекта, промышленные. Реактивы — полный ящик. И еще пришли мне десяток казаков Савельева. С оружием. Пусть выглядят так, чтобы у местных желание шутить отпало при одном взгляде. Здешняя охрана куплена с потрохами, мне нужно на кого-то опереться».

Утром, едва рассвело, я отправил Фому на «Ерофеиче» с пакетом.

— Гони так, чтобы ветер в ушах свистел, — напутствовал я его. — Пакет Демидову с Лисьего посыльным в руки лично. Ответ ждать не надо. Главное — чтоб побыстрее доставили.

Фома кивнул, подкинул в топку угля и растворился в утреннем тумане, грохоча гусеницами по весенней грязи.

Добраться до Лисьего. Еще день, пока Демидов прочитает, проорется, выпьет «валерьянки» и примет решение. И, возможно, еще день или два на обратную дорогу с приказом.

Три-четыре дня мы будем здесь одни. В логове зверя, который уже понял, что мы его загнали в угол, но еще не знает, что капкан захлопнулся.

Я вернулся к своим. Игнат мрачно точил нож под грустным взглядом Архипа. Раевский протирал очки.

— Ну что, господа концессионеры? — я улыбнулся. Улыбка вышла недоброй, хищной. — Идем работать.

— Опять ругаешься, Андрей Петрович? Куда работать? Снова терпеть их? — скривился Архип.

— Нет. Теперь мы будем улыбаться.

Мы пришли на шихтовый двор ровно в восемь. Илья Кузьмич уже был там, стоял, подбоченившись, возле весовой будки (которую они так и не починили). Увидев нас, он расплылся в ехидной ухмылке.

— А, спасители наши явились! — пробасил он. — Ну что, барин? Новых весов-то нет? Как же мы работать будем, без науки-то вашей?

Работяги вокруг загоготали.

Я подошел к нему вплотную. Посмотрел в его наглые, заплывшие жирком глазки. Вспомнил цифры из ночного отчета. Вспомнил сернистый смрад от кислоты.

И улыбнулся ему. Лучезарно. Приветливо. Как старому другу, которому только что подписал смертный приговор, но он об этом еще не знает.

— Ничего страшного, Илья Кузьмич, — сказал я мягко, даже ласково. — Работайте, как привыкли. «На глазок». У вас ведь такой опыт. Такой талант. Разве можем мы, скромные ученики, указывать мастерам?

Кузьмич поперхнулся своей ухмылкой. Он ожидал скандала. Ожидал угроз. Ожидал, что я буду топать ногами. А я был сама любезность.

— Э-э… Ну, то-то же, — пробормотал он, настороженно косясь на меня. — Поняли, значит, что завод — дело тонкое.

— Поняли, отец, поняли, — я похлопал его по плечу, стряхивая несуществующую пылинку с его грязного фартука. — Вы работайте. Варите, что хотите. А мы пока… понаблюдаем. Поучимся.

Я отошел к Раевскому и подмигнул ему.

Хищник, который рычит — предупреждает об атаке. Хищник, который улыбается — уже выбрал место для укуса.

Пусть думают, что победили и расслабятся. Пусть наворуют напоследок столько, сколько смогут унести.

Чем больше они украдут сейчас, тем громче будет треск, когда под ними проломится эшафот.

Пятый день нашего противостояния в Невьянске начался не с заводского гудка и не с привычной ругани Архипа, а с топота копыт, от которого задрожали стекла в нашей избе.

Я выскочил на крыльцо, на ходу накидывая сюртук. Рядом уже стоял Игнат, весь подтянутый, как будто и не спал. Раевский сонно протирал заспанные глаза, а Архип шарился в кармане ища там вчерашний день.

Зрелище было эпическое.

В ворота завода влетел всадник. Не тот холеный барин в лакированной карете, которого мы видели неделю назад. Это был всадник Апокалипсиса местного разлива.

Павел Николаевич Демидов.

Он был верхом на взмыленном жеребце, бока животного ходуном ходили, а пена хлопьями летела на землю. Сам Демидов выглядел так, будто проскакал всю ночь без остановки, спасаясь от волков или кредиторов. Дорогой сюртук забрызган грязью, лицо серое, осунувшееся. Шляпа съехала набок, но он даже не пытался ее поправить.

Демидов осадил коня прямо перед нами так резко, что тот присел на задние ноги, высекая искры копытами из брусчатки. Спешился он тяжело, но тут же выпрямился, стряхивая с себя усталость, как дорожную пыль.

— Воронов! — хрипнул он. Голос был сорван ветром и яростью.

— Павел Николаевич, — кивнул я, не делая попытки подойти ближе. — Быстро вы. Письмо дошло?

— Дошло, — он шагнул ко мне вплотную. — Где бумаги? Покажи мне их. Сейчас же. — И потом чуть запоздало добавил, — пожалуйста.

Я молча полез во внутренний карман, где лежала аккуратно сложенная Раевским справка. Никаких «здрасьте», никаких расшаркиваний. Время дипломатии закончилось, началось время хирургии.

Я протянул ему листок.

Демидов выхватил его с такой силой, что бумага чуть не порвалась. Он начал читать. Его глаза бегали по строчкам, цепляясь за цифры. Я видел, как меняется его лицо. Сначала это было недоверие. Потом — прилив гнева. Но не того истеричного гнева, которым он плевался в меня в своем кабинете.

Это была холодная ярость купца, который понял, что его обвесили. Причем обвесили свои же, те, кого он кормил с руки.

— Каждая четвертая… — прошептал он, и губы его побелели. — Четверть… Шлак…

Он поднял на меня взгляд. В нем больше не было аристократической спеси. Там была пустота человека, у которого выбили почву из-под ног.

— Это правда? — спросил он тихо. — Или ты нарисовал эти цифры, чтобы унизить меня?

— Возьмите пробы сами, — ответил я так же тихо. — Раевский покажет, как капать кислотой. Понюхайте этот серный смрад, Павел Николаевич. Это запах ваших денег, сгорающих в трубе.

Демидов скомкал бумагу в кулаке.

— Собрать всех! — рявкнул он так, что вороны с заводских крыш взлетели черной тучей. — Всех мастеров! К домне! Живо!

Заводские приказчики, выскочившие на шум, забегали как тараканы при включенном свете. Через пять минут у подножия главной домны, той самой, где мы с Архипом терпели унижения последние дни, выстроилась шеренга.

Илья Кузьмич стоял в центре, подбоченившись. Вид у него был встревоженный, но все еще наглый. За ним жались остальные «хранители традиций». Савва Лукич нервно теребил пуговицу на жилете.

Демидов шел вдоль строя медленно. Он не орал, не топал ногами, не размахивал тростью. Он шел, заглядывая в глаза каждому. И под этим взглядом мужики, которые еще вчера смеялись нам в лицо, начинали вжимать головы в плечи.

Он остановился напротив Кузьмича.

— Павел Николаевич, батюшка, — начал было старик елейным голосом, пытаясь изобразить радость встречи. — Не ждали, не чаяли! А тут наветы, поди…

— Молчать, — сказал Демидов.

Это было сказано не громко. Но от этого «молчать» у меня самого мурашки по спине побежали. В этом слове лязгнул затвор гильотины.

— Сколько лет, Илья? — произнес Демидов, глядя старику в переносицу. — Сколько лет я тебя кормил? Я закрывал глаза на то, что ты пьешь. Я закрывал глаза на то, что ты строишь себе дом из моего кирпича. Я думал: черт с ним, он знает дело. Он мастер. Он хранит огонь.

Демидов разжал кулак и поднял измятый листок с нашими расчетами перед лицом мастера.

— А ты, оказывается, не огонь хранил. Ты хранил свою лень. И свою жадность.

— Да это всё брехня! — взвизгнул Кузьмич, тыча пальцем в мою сторону. — Этот выскочка всё подстроил! Химия бесовская! Не бывает такого, чтоб четверть в брак! Мы ж на совесть…

— На совесть⁈ — Голос Демидова хлестнул, как кнут. — Ты про совесть заговорил⁈

Он шагнул к старику, и тот отшатнулся, чуть не упав в грязь.

— Вот цифры! — Демидов тряс бумажкой. — Это не бесовщина, это канцелярия! Ты воровал у меня деньги, Илья. Ты крал у меня не просто чугун, ты крал у меня имя! «Демидовский металл» — это марка! А теперь? Теперь над нами англичане смеются!

Толпа замерла. Слышно было только гудение печи и тяжелое дыхание Демидова.

— Ты думал, я дурак? — Демидов обвел взглядом остальных мастеров. — Думал, барин в Екатеринбурге сидит, ничего не видит? Барин видит, когда его карман пустеет! Вы воровали, прикрываясь бородами и сказками про «душу металла»!