Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 4

— Павел Николаевич… — проскулил Савва Лукич. — Не губите… Бес попутал…

Демидов сплюнул.

— Слушать сюда! — он развернулся к строю всем корпусом. — С этой минуты здесь один закон. Его закон.

Он указал на меня.

Я стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и чувствовал странное. Я ожидал, что буду злорадствовать. Что буду наслаждаться моментом триумфа. Но вместо этого я чувствовал… уважение.

Этот самодур и игрок, прижатый к стене, не стал юлить. Он не стал искать компромиссы. Он ударил по своим, по «родной крови», так, как умеет бить только настоящий Хозяин. Безжалостно. Наотмашь. Потому что бизнес — это война, а на войне предателей расстреливают.

— Воронов ставит свои весы, — чеканил Демидов, и каждое его слово падало, как тяжелый молот на наковальню. — Воронов приносит свои пробирки. Воронов пишет устав. Кто тронет хоть одну гайку без его ведома… Кто хоть слово пикнет про «дедовские методы»…

Он сделал паузу, обжигая взглядом каждого.

— Пойдет вон. В ту же секунду. Без расчета. С голой задницей. Без рекомендации. В чем стоит — в том и вышвырну за ворота. И волчий билет выпишу такой, что вас даже навоз чистить не возьмут по всей губернии. Всем ясно⁈

— Ясно, батюшка… — прошелестел нестройный хор голосов.

Илья Кузьмич стоял красный, как рак. Его мир рухнул. Его авторитет, который он растил десятилетиями, был растоптан на глазах у подмастерьев за три минуты.

— Вон с глаз моих, — бросил Демидов и отвернулся. — Работать. И молитесь, чтобы Воронов не нашел еще чего-нибудь.

Мастера попятились, кланяясь, и растворились кто куда, словно крысы по щелям. Остался только гул печи и запах гари.

Демидов стоял ко мне спиной, плечи его опустились. Вся энергия, державшая его вертикально, вытекла вместе с криком. Теперь это был просто очень уставший человек, который только что собственноручно сжёг мосты в прошлое.

Аня всю эту сцену стояла в стороне, не вмешиваясь.

Она подошла к дяде и осторожно коснулась его рукава.

— Дядя…

Демидов вздрогнул, но не обернулся. Он смотрел на домну, словно видел ее впервые.

— Ты всё видела, Анна? — глухо спросил он. — Видела, как твой дядя признал, что был слепым идиотом полжизни?

— Я видела, как Хозяин наводит порядок, — твердо сказала она.

Он медленно повернулся к ней. В его глазах стояло что-то такое… Непривычное. Не было там надменности, не было расчета. Там была боль. И одиночество.

— Я горжусь тобой, дядя, — тихо произнесла Аня. — Впервые за все эти годы. Наконец-то ты одумался. Наконец-то ты взялся за голову и сделал правильную вещь. Не ради денег. А ради чести.

Лицо Демидова дрогнуло. Каменная маска треснула. Он смотрел на племянницу так, будто она ударила его по щеке — и этот удар привел его в чувство.

Он моргнул, и я заметил предательский блеск в уголках его глаз.

— Гордишься? — переспросил он, и голос его сорвался. — Мной? После всего, что я…

— После всего, — кивнула она. — Потому что признать ошибку труднее, чем её совершить.

Демидов судорожно вздохнул, пытаясь вернуть самообладание. Он покосился на меня, стыдясь своей слабости, но я сделал вид, что очень увлеченно разглядываю заклепки на кожухе домны. Мужчины имеют право на минуту слабости, если перед этим они вели себя как мужчины.

Он выпрямился, одернул сюртук, возвращая себе остатки былого величия, и повернулся ко мне.

— Воронов.

— Да, Павел Николаевич.

— Ты получил, что хотел. Теперь это твоя головная боль. — Он кивнул на завод. — Сделай так, чтобы я не пожалел, что не пристрелил тебя тогда, в кабинете.

— Не пожалеете, — усмехнулся я. — Через месяц ваш завод будет делать столько стали, что не будете знать, куда складывать. В хорошем смысле.

— Надеюсь, — буркнул он. И добавил уже тише, почти про себя: — Аня права. Может, и вправду… пора.

Он еще раз оглянул заводской двор, теперь уже хозяйским, цепким взглядом, который больше не затуманивали старые сказки, и пошел к своему коню. Только походка у него изменилась. Она стала немного тверже.

Я вдруг понял, что сегодня мы не просто сломали старые барьеры. Мы, кажется, починили что-то сломанное внутри самого Демидова. И это, возможно, было важнее всех домен и заводов вместе взятых. Человек, которому есть ради кого стараться, — самый надежный союзник. А Аня… Аня сегодня сделала для нашей концессии больше, чем любые мои векселя. Она дала ему причину не быть сволочью.

«Ерофеич» появился на горизонте ближе к обеду следующего дня, разрывая серую пелену моросящего дождя своим фирменным утробным рыком. И, видит бог, я еще никогда так не радовался этому пыхтящему, угловатому железному уродцу.

Фома гнал машину на пределе, выжимая из котла все соки. Гусеницы месили грязь, разбрасывая её веером на сажени вокруг, но вездеход пер вперед с упрямством носорога. На прицепной платформе, укрытое рогожей, ехало то, что должно было превратить этот бедлам в работающее предприятие: весы, ящики с реактивами и, самое главное, — аргументы силового характера.

Десяток казаков Савельева сидели на броне и на прицепе, нахохлившись, как мокрые орлы. В бурках, папахах, с винтовками за спиной и нагайками у пояса. Вид у них был такой, что местные заводские собаки, обычно брехливые до истерики, благоразумно поджали хвосты и растворились в подворотнях.

Когда «Ерофеич» вполз на заводской двор, работа встала. Местные пялились. Но если в прошлый раз они смотрели с любопытством дикарей, увидевших бусы, то теперь во взглядах читалась опаска. Казаки спрыгивали на брусчатку по-хозяйски, лязгая амуницией, и сразу же, без лишних команд, занимали ключевые точки: у ворот, у конторы, у складов.

— Прибыли, Андрей Петрович! — гаркнул Фома, спрыгивая с рычагов. Лицо у него было черным от копоти, одни зубы сверкали. — Степан всё собрал по списку. Даже бумагу гербовую положил, говорит, для солидности.

— Молодец, Фома. — Я пожал его руку. — Ты как раз вовремя. А то у нас тут диалог с местной интеллигенцией зашел в тупик.

— Тупик прошибем, — усмехнулся парень, кивая на казаков. — Ребята скучали. Им бы шашкой помахать, а то мышцы застаиваются.

— Шашки пока в ножны, — осадил я его. — У нас тут война другого рода. Психологическая.

И война эта, надо сказать, перешла в самую гнусную фазу.

После того как Демидов устроил разнос и уехал, открытый бунт прекратился. Никто больше не ломал весы кувалдой, никто не сыпал песок в подшипники. Завод затих. Но эта тишина была обманчивой, как болото под ряской.

Мастера перешли к тактике, которую в моем веке назвали бы «итальянской забастовкой».

Они делали всё. Абсолютно всё, что я говорил. Но делали это с такой показательной, идиотской исполнительностью, что хотелось выть.

— Взвесить тележку? Сию минуту, барин! — Илья Кузьмич лично, кряхтя, закатывал тачку на платформу.

Только вот «забывал» отцепить упряжь. Или ставил её криво, так что одно колесо было на земле. Или весы вдруг оказывались «не обнулены», потому что на платформу налип пуд грязи.

— Ох, недоглядел, старый дурак, — разводил он руками с невинным видом, от которого у Архипа дергался глаз. — Глаз-то замылился. Вы уж простите, Андрей Петрович. Наука ваша больно хитрая.

Или пробы.

— Пробу руды взять? Будет сделано!

И приносили. В ведре, залитым наполовину водой. Или ставили ящик с образцами под дырявую крышу, где за час всё превращалось в жидкую кашу, непригодную для анализа.

— Так дождик же, барин! — хлопал ресницами подмастерье. — Бог дал, мы и взяли. Вы ж не сказали, что сухую надо. Сказали — пробу. Вот она, проба-то.

Это изматывало почище открытой драки. Это была вата. Ты бьешь — рука вязнет. Ты орешь — они кивают и кланяются, а в глазах — пустота и фига в кармане.

Архип бесился страшно. Каждый вечер он возвращался в избу злой, как черт.

— Андрей Петрович, дозволь хоть одному в морду дать! — рычал он, меряя шагами комнату. — Ну сил же нет! Они ж издеваются! Я ему говорю: «Шлак спускай, передержка идет!», а он стоит, в носу ковыряется, на солнце щурится. «Дак ведь рано еще, по дедовским часам-то…». Я пока сам лом не схватил и летку не пробил — они б там всё застудили к чертям! Нянька я им, что ли? Сопли вытирать?