Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 2

— Бывает, барин, — развел руками Кузьмич. — Завод — место опасное. Тут всякое случается. Может, ну его? Ехали бы вы к себе в лес, шишки варить? А мы уж тут как-нибудь по-старинке.

Я усмехнулся. Широко, недобро.

— Нет, Илья Кузьмич. Мы не уедем.

Я оглядел толпу. Смотрел в каждое лицо.

— Архип, сворачивайся, — бросил я, не оборачиваясь. — Сегодня кина не будет.

— Андрей Петрович! — возмутился кузнец.

— Сворачивайся, я сказал! Забирай обломки. Раевский, Аня — по коням.

Кузьмич хмыкнул, уже празднуя победу. Он думал, я сломался. Сдался. Убегаю поджав хвост.

Я подошел к нему вплотную.

— Ты думаешь, что подгадил и победил, дед? — спросил я тихо. — Думаешь, сломал железку — и я утрусь?

— Я думаю, тебе здесь не место, — пробурчал он. — Не по Сеньке шапка.

— Завтра утром, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Ровно в восемь. Здесь же.

Следующие три дня превратились в вязкую, изматывающую окопную войну. Враг не шел в штыковую, не стрелял из пушек и не орал «Ура!». Враг улыбался в бороду, кивал, а стоило отвернуться — гадил. Мелко, подло и с истинно русским размахом смекалки, направленной не на созидание, а на разрушение.

Невьянский завод сопротивлялся нам, как больной организм сопротивляется горькой микстуре — исторгая её всеми доступными отверстиями.

Каждый вечер превращался в сводку боевых потерь.

Мы собирались в выделенной нам избе. Архип влетал первым, и, судя по тому, как он швырял шапку в угол, день у него не задался.

— Прибью, — рычал он, наливая себе квас трясущимися руками. — Ей-богу, Андрей Петрович, я кого-нибудь пришибу. Лично. Возьму грех на душу.

— Доклад, — коротко бросал я, не отрываясь от чертежа новой фурмы.

— Уголь! — рявкал кузнец, плюхаясь на лавку. — Я им говорю: «Сухой везите! Нам температуру нагнать надо!». А они? Привезли три короба. Сверху — антрацит, чёрный, блестящий, красота. А копнул глубже — мать честная! Жижа! Водой пролито!

Я скрипнул зубами. Вода в угле — это не просто плохая горючесть. Это термодинамический кошмар. Энергия, которая должна плавить металл, тратится на испарение влаги. Температура в горне падает, реакция замедляется.

— Что мастер сказал?

— А что он скажет? — Архип фыркнул. — Глазками лупает: «Снег же таял, вот и подмочило». Какой, к лешему, снег в абмаре⁈ Это ж специально ведрами лили, ироды! Чтоб у нас плавка встала, а они потом пальцами тыкали: «Вот, мол, новая наука ваша — пшик!».

На следующий день диверсия стала тоньше.

Я сам пошел проверять воздуходувную машину — старую, скрипучую, но еще бодрую паровую каракатицу Ползунова. Мы только-только настроили клапана, смазали цилиндры, добились ровного хода.

Прихожу утром — стоит. Шипит, пар травит, поршень ни с места.

Подхожу ближе — шток погнут. Металлический шток диаметром в руку! Это ж какую силу надо приложить, или какое бревно в маховик сунуть? Местный механик, мужичок с бегающими глазками, разводит руками: «Усталость металла, барин. Старая она. Не сдюжила вашего темпа».

Усталость металла, говоришь? Я осмотрел шток. Свежая вмятина сбоку. Били кувалдой. Ночью, пока никто не видел.

Мы чинили её полдня. Архип матерился так, что, казалось, штукатурка с цеховых стен осыплется. Рабочие ходили мимо, пряча ухмылки в жидких бороденках.

Они ждали, когда мы сломаемся. Когда плюнем, сядем в тарантас и уедем, оставив их в их привычном, уютном болоте воровства и бракоделия.

Но самым ценным игроком в этой партии неожиданно оказался не я и не бешенный Архип. Им стал Саша Раевский.

Наш столичный денди, который еще недавно морщил нос от запаха гари, превратился в тень. Он не орал, не лез в драку. Он ходил по цехам с блокнотом, вежливо раскланивался с мастерами, делал вид, что зарисовывает старые механизмы «для истории».

А на самом деле он воровал.

В один из вечеров, когда Архип уже исчерпал запас проклятий, Раевский молча выложил на стол перед нами три небольших мешочка.

— Что это, Саш? — спросил я, разглядывая содержимое. Бурый порошок, осколки чугуна.

— Образцы, — спокойно ответил поручик, поправляя очки (он стал носить их для работы, и они придавали ему вид злого профессора). — Пока Илья Кузьмич рассказывал мне байки про «душу металла», я стянул пробы из желоба. Из трех разных плавок за сегодня.

Он пододвинул к себе наш походный ящик с реактивами. Склянки с кислотой, пробирки, спиртовка. Все это выглядело несерьезно, по-детски на фоне громады завода, но это было самое страшное оружие, которое у нас имелось.

— Смотрите, — сказал Раевский.

Он капнул кислотой на скол чугуна из первого мешочка. Пошел легкий дымок, запахло тухлыми яйцами — сероводородом.

— Это утренняя плавка. Когда вы, Андрей Петрович, стояли над душой у мастера. Сера в норме. Излом серый, зерно мелкое. Хороший литейный чугун.

Потом он взял образец из второго мешочка. Дневная плавка, когда мы с Архипом возились со сломанной машиной.

Капля кислоты упала на металл.

И тут же комната наполнилась таким смрадом, что Архип зажал нос.

— Фу, ну и дух! Как будто черти гороха наелись!

— Сера, — констатировал Раевский, глядя на бурную реакцию. — Её здесь столько, что этот чугун даже на сковородки не пойдет. Он хрупкий, как стекло. Красноломкость будет чудовищная. При ковке он просто развалится под молотом.

— И третий? — мрачно спросил я.

— То же самое. Только еще и фосфора, судя по цвету осадка, с избытком.

Раевский поднял на меня взгляд.

— Они варят мусор, Андрей Петрович. Когда мы смотрим — делают как надо. Стоит отвернуться — сыпят в шихту всё подряд. Пустую породу, сернистый уголь, шлак. А в книгах пишут: «Сорт первый».

— Зачем? — не понял Архип. — Им же самим этим железом торговать?

— Затем, что хороший уголь и руду они, видимо, списывают и продают налево, — тихо сказал я. — А план гонят из дерьма. Разницу — в карман. И Кузьмич твой, и этот бухгалтер Савва — они все в доле.

На столе передо мной лежали не просто куски железа. Это был приговор. Доказательство того, что вся эта «магия предков» — ширма для банального, наглого воровства в промышленных масштабах.

— Спасибо, Саша, — сказал я, сгребая образцы в карман. — Ты только что выиграл нам эту войну.

В ту ночь я не спал.

Свеча оплывала, отбрасывая на бревенчатые стены пляшущие тени. За окном брехали заводские собаки, где-то далеко ухала паровая машина, которую всё-таки починили.

Я писал.

Перо скрипело по бумаге, оставляя ровные, злые строчки.

Первое письмо было адресовано Павлу Николаевичу Демидову.

Я не стал писать про «душу» и «традиции». Я писал на единственном языке, который он понимал без переводчика. На языке денег.

«…Довожу до вашего сведения, Павел Николаевич, что „уникальное чутье“ ваших мастеров обходится вам в убыток размером в три тысячи рублей ассигнациями еженедельно. Анализ проб, проведенный в моей лаборатории (результаты прилагаю), показал: две трети выпускаемого чугуна — брак, непригодный для передела в сталь. Причина — намеренное нарушение технологии и хищение качественного сырья…»

Я привел расчеты. Сухие цифры. Сколько угля списано, сколько реально нужно для плавки такого объема дряни. Разница была колоссальной. Это были дворцы, кареты и бриллианты для любовницы, которые Кузьмич и компания вытаскивали из кармана Демидова, прикрываясь сказками про «сложную руду» и «волю божью».

«…Вас грабят, Павел Николаевич. Грабят те, кого вы называете хранителями традиций. Я не прошу верить мне на слово. Пришлите своего независимого аудитора. Но предупреждаю: если саботаж продолжится, я умою руки. Я не нанимался сторожем к ворам. Решайте: либо вы даете мне карт-бланш на чистку кадров, либо я оставляю вас наедине с вашими „верными слугами“ и банкротством».

Я запечатал письмо сургучом. Вдавил печатку с вороном. Красная клякса на белом листе выглядела как капля крови.