Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 21

Он взял карточку Раевского. Щурясь, прочитал цифры. Я видел, как дрогнули его брови. Он был образован, этот будущий жандарм Европы. Инженерное дело Романовым преподавали на совесть. Он понимал разницу между полупроцентом серы и пятью сотыми. Для дилетанта это просто цифры. Для него — разница между пушкой, которая стреляет, и пушкой, которая разрывается, убивая расчет.

— Покажи, — потребовал он.

Я выложил на сукно свой главный аргумент.

Тот самый расплющенный и деформированный брусок, похожий на лепешку. Но целый. Монолитный и без единой трещины.

А рядом положил обломок ножа. Английского. С клеймом «Sheffield» и глубокой, уродливой зазубриной на лезвии.

Николай взял нож. Провел пальцем по зазубрине. Потом перевел взгляд на сплющенный брусок.

— Это что? — кивнул он на «лепешку».

— Это результат встречи кувалды Ильи Кузьмича, старейшего мастера Невьянского завода, с нашей сталью, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Он бил со всей дури. Пытался расколоть. Он привык, что демидовский чугун колется как стекло. А этот… этот только мялся. Он устал бить, Ваше Высочество. А металл не сдался.

— А нож?

— А ножом я ударил по этому слитку. Прямо на весу. Хороший нож, английский. Дорогой. Был.

Николай сжал рукоять сломанного ножа. Он смотрел на зазубрину с какой-то жадной, почти физической ненавистью. Ненавистью человека, который знает, что его армия воюет штыками, гнущимися о ребра, а флот строят из леса, который гниет еще на стапелях.

— Лучше английской? — спросил он тихо.

В этом вопросе не было надежды. В нем был голод. Голод по силе.

Я не стал врать. Врать ему сейчас — самоубийство.

— Не хуже, Ваше Высочество. В вязкости — лучше. В твердости — на уровне. Но она здесь. Под боком. И она наша. Я могу доказать это формулами, могу — на заводе.

Он медленно положил нож на стол. Откинулся назад, скрестив руки на груди. Лицо его снова стало непроницаемой маской. Он принял информацию, но восторга не выразил. Не тот человек.

— Хорошо, — произнес он тем самым тоном, которым, наверное, приговаривают к награде или к расстрелу. — Допустим. Сталь ты варить умеешь. Допустим, ты не шарлатан.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Что ещё?

Два слова.

В них читалось: «Удиви меня. По-настоящему. Сталь — это хорошо, это полезно, но этого мало».

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как тикают напольные часы в углу.

Каждый удар отдавался в голове набатом.

Я смотрел на него. На будущего императора, которому нужна была не просто сталь. Ему нужна была опора. Ресурс.

Я набрал в легкие воздуха. Козырную карту нельзя держать в рукаве вечно, она может и истлеть.

— Ваше Высочество, — сказал я тихо, чеканя каждое слово. — Сталь — это щит. Но вам нужен меч. И казна, чтобы этот меч купить.

Я сделал паузу.

— Я знаю, где взять золото. Много золота. В десять раз больше, чем сейчас дает весь Урал вместе взятый. И я могу его вам дать.

Николай молчал. Он смотрел на меня не как на подданного, а как на карту, которую нужно разыграть, но правила игры пока неясны. В этом взгляде не было теплоты. Там был голый расчет.

Тишина затягивалась.

— Золото? — наконец произнес он. Голос был сухим, как треск ломающейся ветки. — Золото — это хорошо, Воронов. Золото всегда нужно. Но вы говорите о масштабах, которые звучат… как сказки. В десять раз больше Урала? Это не авантюра?

Я не ответил сразу. Я подошел к стене, где висела огромная, подробная карта Империи. Адъютант у двери дернулся, словно пес, готовый броситься на нарушителя, но Николай лишь чуть шевельнул пальцем, и полковник замер.

— Разрешите? — спросил я, уже положив руку на пожелтевшую бумагу.

— Показывайте.

Я провел ладонью по Уралу, смещаясь на восток. Пальцы скользнули через сибирские болота, через тайгу, и остановились там, где на карте было много белых пятен и редкие названия рек.

— Вот здесь, — сказал я твердо. — Кабинетские земли. Алтайский горный округ.

Я начал тыкать пальцем, называя места, которые знал наизусть. Не как географ 19 века, а как водитель вездехода, который излазил эти дебри вдоль и поперек в другой жизни на срочке.

— Речка Фомиха, — начал я. — Небольшая, вроде бы неприметная. Но там россыпи такие, что лопата звенит. Пространство между Телецким озером и Абаканом. Бассейны Чарыша, Ануя и Песчаной.

Николай встал. Он подошел к карте и встал рядом.

— Песчаная? — переспросил он, щурясь на мелкие надписи. — Там сейчас глухомань.

— Глухомань, Ваше Высочество. Но именно в глухомани лежат главные сокровища.

Я повел пальцем дальше, очерчивая невидимые границы будущих приисков.

— Земли между Бией и Мрассой. Там золото лежит не глубоко. Его можно мыть. Много мыть. Не киркой долбить породу, как здесь, на Урале, а брать пески.

Мой голос креп, наливался уверенностью. Я видел эти места. Я помнил старые карты геологоразведки, висевшие в курилке на базе, где мы пережидали пургу. Я помнил документальные фильмы, которые крутили по «Дискавери», и статьи о «Золотой лихорадке» в Сибири, которая начнется в этой реальности чуть позже, но начнется обязательно.

— Откуда? — тихо спросил Николай.

Он повернул голову и посмотрел мне в лицо. В этом взгляде мелькнула опасность. Острая, как бритва.

— Откуда у вас, Воронов, такая информация? Это государственная тайна? Шпионаж? Или… — он сделал паузу, — колдовство, о котором мне доносил губернатор?

Вопрос был с подвохом. Ответишь «шпионаж» — пойдешь в казематы. Ответишь «колдовство» — сошлют в монастырь или в дурдом.

Я выдержал его взгляд. Не отвел глаз. Адъютант у двери уже положил ладонь на эфес сабли, и кожа перчатки скрипнула в тишине кабинета.

— Не важно, Ваше Высочество, откуда я знаю, — ответил я спокойно, словно мы обсуждали погоду. — Важно то, что я могу это доказать.

Адъютант сделал полшага вперед. Николай снова поднял руку, останавливая его жестом, похожим на удар хлыста.

— Доказать? — переспросил он. — Словами?

— Металлом, — отрезал я. — У меня отработана технология. Здесь, на Лисьем Хвосте, и на других моих приисках. Мы моем зимой. Мы моем летом. У меня в три-четыре раза больше выход, чем у любой другой артели.

Я начал загибать пальцы, перечисляя свои козыри.

— Первое: зимняя промывка. Тепляки. Мы греем грунт, моем круглый год, пока другие сидят и ждут весны. Второе: бутара. Механическая промывка, а не ручная. Третье: шлюзы с сукном. Мы ловим пыль, которую остальные артели спускают в реку. Четвертое: люди. Система премий. Нашел самородок — получил процент. Украл — вылетел с волчьим билетом.

Николай слушал внимательно. Он был педантом. Ему нравилась система и порядок.

— И что вы предлагаете? — спросил он наконец. — Ехать самому? Бросить здесь всё и стать золотоискателем?

— Нет. Я предлагаю вам людей.

Я шагнул ближе к столу.

— Дайте мне пятнадцать-двадцать человек. Надежных. Молодых. Не испорченных казенщиной и воровством. Бедняков, сирот или солдатских детей — неважно. Главное, чтобы голова варила и руки были.

— И?

— Я обучу их за год. Здесь, на моих приисках. Я вколочу в них технологию, дисциплину и знания. Научу искать, научу мыть, строить. А потом…

Я сделал паузу.

— Потом отправьте их на Алтай. С армейским конвоем, чтобы не перерезали по дороге. Дайте им карт-бланш. И они будут давать казне столько золота, что…

Слова застряли в горле. То, что я собирался сказать, было опасным. Смертельно опасным бредом для человека 19 века. Но я знал историю. Я знал, что мысли об этом уже витают в воздухе, в высоких кабинетах, в переписке дипломатов.

Я понизил голос почти до шепота.

— … что и Аляску продавать не придется.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Сгустилась, как перед грозовым разрядом. Даже часы, казалось, перестали тикать.

Николай замер. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло. Брови поползли вверх, в глазах мелькнуло нечто странное. Не гнев. Не удивление.