Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 20

— А если решит, что полезны?

— Тогда нас сотрут еще быстрее. Только уже на государственной службе. Загонят в шарашку, посадят на цепь и заставят клепать пушки до скончания века. А я, знаешь ли, привык к воле.

К вечеру город показался на горизонте.

Екатеринбург лихорадило. Это чувствовалось еще на подступах. Дороги, обычно разбитые, были подозрительно ровными — ямы засыпали мелким камнем, который еще не успел утонуть в грязи. Фасады домов, мимо которых мы проезжали, сияли свежестью.

— Потёмкинщина, — скривилась Аня, глядя на то, как городовые гоняют торговок с лотками. — Классика жанра. Князь едет — щепки летят.

— Главное, чтобы мы не стали этими щепками.

Мы подкатили к нашей конторе.

— Прибыли, Андрей Петрович, — сказал устало Степан.

Я вылез из машины, чувствуя, как хрустят суставы.

— Что у нас по бумагам, перепроверил?

— Всё чисто, как слеза младенца. — Степан открыл дверь, пропуская нас внутрь. — Патенты на «очистку стали», лицензии на добычу, договоры с Демидовым, письма от губернатора… Я даже поднял архивные записи пятилетней давности, чтобы показать рост. Всё подшито, пронумеровано и скреплено печатями. Комар носа не подточит.

Мы прошли в мой кабинет.

Степан положил на стол папки. Толстые, внушительные тома нашей бюрократической обороны.

— А что с векселем? — тихо спросил я.

Степан молча открыл сейф. Достал оттуда отдельный конверт.

— Здесь. Как вы и велели. Копия акта передачи. Официально — мы просто «инвесторы». Фактически — Демидов у нас на крючке, но крючок этот мягкий.

Я кивнул.

— Выгружайте ящик, — скомандовал я Игнату, который заносил наши вещи. — Ставь возле стола.

Игнат с грохотом опустил тяжеленный ящик с образцами.

Я скинул крышку. Тусклый блеск металла в свете ламп показался мне сейчас красивее любого золота.

Я сел в кресло. Усталость навалилась гранитной плитой.

— Устал? — спросила Аня, ставя передо мной кружку горячего чая.

— Смертельно.

— Тогда пей и ложись. Завтра будет…

— … длинный день, — закончил я за неё.

Она улыбнулась. Устало, но тепло. Коснулась моей руки своими прохладными пальцами.

— Спи, Воронов. Ты сделал всё, что мог. Теперь слово за Николаем.

Я отхлебнул чай. Крепкий и сладкий. Живительная влага.

Тишина кабинета давила на уши. Я слышал, как тикают часы на стене, отмеряя секунды до встречи, которая может изменить всё. Или закончить всё.

Я смотрел на стальные слитки. На стопки бумаг. На карту, исчерченную линиями радиосвязи и путями, проложенными Ерофеичем.

Это было все, что у меня есть. Железо. Бумага. И люди, которые поверили в меня настолько, что готовы были идти за мной в огонь и в воду. В прямом смысле слова.

С этой мыслью я провалился в сон, тяжелый и без сновидений, как удар молота по наковальне.

Утро началось не с кофе и не с пения птиц. Оно началось с барабанной дроби.

Реальной, мать её, барабанной дроби где-то на улице.

Я вскочил с дивана, чувствуя себя так, словно меня переехал наш «Ерофеич». Потянулся, хрустнув всем, чем можно, и подошел к окну.

По улице маршировала рота солдат. Новая форма, начищенные пуговицы, штыки сверкают на солнце. Городовые в парадных мундирах вытянулись в струнку на перекрестках.

Началось.

В дверь постучали.

— Войдите!

Вошел Степан. Он был бледен, но собран.

— Прибыл, — коротко сказал он. — Кортеж въехал в город полчаса назад. Губернатор Есин уже там, кланяется так, что лоб расшибет. Николай Павлович остановился в доме главного горного начальника.

— И?

— И прислал адъютанта. Вам велено явиться к десяти. Форма одежды — парадная.

Я посмотрел на часы. Восемь тридцать. Полтора часа.

— Парадная, говоришь? — я усмехнулся. — Ну что ж. Будет ему парадная.

Я не стал надевать фрак или мундир, которого у меня и не было. Я надел свой лучший костюм, сшитый давным давно на заказ в Екатеринбурге. Строгий, темного сукна, удобный, но дорогой. Не купеческий кафтан, не дворянский сюртук. Костюм промышленника. Человека дела.

Я проверил карманы. Часы. Платок. Маленький блокнот с записями.

— Игнат! — крикнул я.

— Тута! — отозвался мой телохранитель, появляясь в дверях уже при полном параде — с начищенными сапогами и Георгиевскими крестами на груди.

— Ящик в машину. И папку с документами. Едем.

— На «Ефимыче»? — уточнил Игнат.

— Нет. Сегодня возьмем пролетку. Не будем пугать лошадей Великого Князя раньше времени. Пусть сначала увидит нас, а потом уже наших монстров.

Мы выехали.

Город замер. Люди стояли вдоль улиц, глазея на процессию. Жандармы козыряли.

У дома горного начальника было столпотворение. Кареты, лошади, охрана.

Меня пропустили сразу. Видимо, фамилия Воронов уже была в списках «особо ожидаемых». Адъютант, молодой лощеный полковник с аксельбантами, смерил меня холодным взглядом.

— Господин Воронов? Его Высочество ждет. Прошу.

Мы прошли через анфиладу комнат. Везде суета, шепот. Чиновники жались по стенам, стараясь слиться с обоями.

Кабинет губернатора Есина перестал быть кабинетом губернатора ровно в тот момент, когда сапог Великого Князя переступил его порог.

Теперь это была ставка. Штаб. Операционная, где вскрывали нарывы империи.

Есина вымели за дверь вместе с его подобострастием и запахом французских духов. У входа замер адъютант — высокий, сухой, как жердь, полковник с таким выражением лица, будто он лично охраняет врата в рай и меня в списках не находит.

Я вошел. Дверь за спиной закрылась с тяжелым, плотным звуком.

Николай Павлович сидел за столом, заваленным картами, рапортами и какими-то синими папками. Он даже не поднял головы, когда я вошел. Просто продолжал чертить по карте карандашом, и в этом движении был виден тот самый Император, который через три года заставит половину Европы вздрагивать от одного своего взгляда.

Я остановился в трех шагах от стола и молча ждал.

Секунда, две, пять, десять…

— Воронов? — спросил он, не отрываясь от карты. Голос был спокойным, ровным, но в нем лязгнул затвор.

— Так точно, Ваше Высочество.

Он наконец поднял голову. Глаза у него были странные. Оловянные, пронзительные, лишенные всякого тепла. Взгляд человека, который привык смотреть сквозь людей, оценивая их как ресурс. Не как личности, а как детали огромного, скрипучего механизма под названием Россия.

— Прошлый раз мне докладывали, что вы наглец, — сказал он просто. — А еще вор, шарлатан и смутьян. Демидов жаловался, что вы его ограбили. Губернатор намекал, что вы колдун. А Опперман доложил, что вы гений.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Кому верить, Воронов?

— Верьте металлу, Ваше Высочество, — ответил я. — Люди лгут. Железо — никогда.

Я подошел к столу. Без разрешения. Адъютант у двери дернулся, но Николай поднял руку, останавливая его.

Я поставил свой ящик на край стола, сдвинув в сторону какую-то карту губернии. Щелкнули замки.

Я начал выкладывать образцы.

Спокойно и методично. Как хирург раскладывает скальпели и зажимы перед сложной операцией. Никакой суеты. Каждому предмету — свое место. Вот полированный срез чугуна. Вот пруток стали, завязанный в узел на холодную. Вот аккуратные карточки с химическим анализом, заполненные бисерным почерком Раевского.

Николай перестал смотреть на меня. Он смотрел на стол.

Он взял первый слиток. Тяжелый, серый брусок. Взвесил его в руке привычным жестом. Не как купец, прикидывающий цену, а как артиллерист, который знает наизусть вес ядра и картечи.

— Демидовская? — спросил он коротко.

— Бывшая демидовская, Ваше Высочество. Теперь — наша. Сварена на тех же самых заводах, в тех же самых печах, теми же самыми людьми.

— Но? — он вопросительно поднял бровь.

— Но по другой технологии.