Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 22

Уважение.

Уважение к наглости, которая граничит с безумием, но при этом бьет точно в цель.

— Аляску? — переспросил он тихо.

Он не стал кричать. Не стал звать стражу. Он просто произнес это слово, пробуя его на вкус.

— Ожидай.

Это слово упало в тишину кабинета, как гильотина. Короткое, тяжелое, оно отсекло всё: мои аргументы, выложенные на стол карты, блеск тигельной стали и даже дерзкий план по освоению Алтая.

Николай Павлович больше не смотрел на меня. Он вернулся к своим бумагам, к синей папке, лежащей с краю, всем своим видом показывая: аудиенция окончена. Я перестал существовать для него как собеседник, превратившись в еще одну графу в ведомости, которую нужно обдумать на досуге.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Ожидание. Самое гнусное состояние для человека-действия. Лучше бы он наорал. Лучше бы приказал арестовать. Там была бы хоть какая-то определенность — драться или бежать. А здесь — вязкое болото неизвестности.

Я поклонился. Молча.

Развернувшись через левое плечо — сказывалась муштра Игната, вбитая в подкорку, — я направился к массивным дверям. Ноги вдруг стали ватными, словно из меня разом выпустили весь тот адреналиновый пар, на котором я держался последние полчаса. Я выложил на этот стол всё, что имел. Я пошел ва-банк, поставив на кон не только свою голову, но и судьбы всех, кто за мной пошел.

И теперь мне оставалось только ждать. Ждать, когда жернова империи со скрипом провернутся и выплюнут решение: помиловать или раздавить.

Я уже взялся за холодную бронзовую ручку, когда его голос настиг меня.

— Воронов.

Не громко. Не командно. Но отчетливо, словно у самого уха.

Я замер. Медленно обернулся, стараясь сохранить лицо.

Николай не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к столу. К тому месту, где среди моих идеально ровных слитков лежал обломок английского ножа с уродливой зазубриной на лезвии. Он вертел его в пальцах, задумчиво, почти нежно, словно это был не кусок испорченной стали, а редкий драгоценный камень.

— Знаю, что с Демидовым договорился, — произнес он, не поднимая глаз. Тон был ровным, будничным, будто мы обсуждали погоду, а не судьбу одного из богатейших заводчиков Урала. — Знаю, что помогаешь ему, что векселя выкупил. Хотя мог бы раздавить.

Пауза повисла в воздухе. Я задержал дыхание. Откуда? Степан клялся, что всё шито-крыто. Хотя, о чем я… У будущего императора глаза и уши есть в каждой щели.

Эти слова могли означать что угодно. Обвинение в сговоре? Подозрение в коррупции? Или, может, он решил, что я слишком мягок для тех задач, которые он, возможно, планировал на меня возложить?

Николай наконец поднял голову. И я увидел в его глазах то, чего не ожидал.

Тепло.

Скупое и сдержанное, офицерское тепло.

— Похвально, — произнес он.

И это «похвально» весило больше, чем весь мой чугун.

— Негоже таких людей списывать, — добавил он, возвращая обломок на сукно. — Ценю.

Я кивнул. Просто кивнул, не доверяя собственному голосу. В горле встал ком. Это была не просто оценка моей морали. Это был сигнал. Он не считает меня врагом. Он не считает меня опасным революционером, которого нужно держать в кандалах. Он видит во мне… человека. Человека, способного на государственное мышление, а не только на набивание собственного кармана.

Я вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В коридоре было прохладно, но меня бросило в жар. Привалившись спиной к стене рядом с дверью, я позволил себе выдохнуть — длинно, со свистом, как стравливают давление из перегретого котла. Руки дрожали мелкой противной дрожью.

— Ну?

Степан вынырнул откуда-то из полумрака приемной. Вид у него был такой, словно он готов был в любую секунду либо открывать шампанское, либо сигать в окно и бежать до китайской границы.

За его спиной стояла Аня. Она ничего не спрашивала. Она просто смотрела. В её глазах, обычно таких спокойных и уверенных, сейчас плескалась неприкрытая тревога. Она читала меня, как открытую книгу. Видела эту бледность, эту испарину на лбу.

Она подошла и молча, крепко сжала мою руку. Её пальцы впились мне в ладонь, возвращая меня в реальность.

Я посмотрел на Степана. На его перекошенное ожиданием лицо. Усмехнулся. Криво и невесело.

— Ожидай, — повторил я слово Князя.

Степан моргнул.

— И всё?

— Всё. «Ожидай». Ключевое слово русской истории, Степа. На нём вся империя держится.

Я отлип от стены и расправил плечи.

— Пойдемте отсюда. Воздуха хочу.

Мы вышли на крыльцо особняка горного начальника. Яркое, по-весеннему злое солнце ударило в глаза, заставив сощуриться.

И вдруг меня накрыло.

Только сейчас, стоя под этим солнцем, я начал осознавать всю глубину того, что произошло там, за дубовой дверью. Я не просто выжил. Я получил карт-бланш на существование.

Он похвалил меня за Демидова.

Не за сталь. Не за золото. А за милосердие к поверженному врагу.

Это меняло всё. Абсолютно всё. Это значило, что Николай Павлович — не просто бездушная машина власти, которой я его себе рисовал. Он стратег. И он ищет не просто исполнителей. Он ищет союзников. Тех, кто понимает, что сила — это не только умение бить, но и умение протянуть руку, чтобы удержать равновесие системы.

Игнат стоял возле нашего «Ефимыча 2.0», небрежно опираясь на крыло броневика. Карабин висел у него на плече стволом вниз, но поза была такой, что любой прохожий предпочитал обходить машину по широкой дуге. Увидев нас, он подобрался, вопросительно вскинул брови.

В его взгляде читался один простой вопрос: «Куда?». В казематы или домой?

Я подошел к машине, провел ладонью по теплому, шершавому металлу брони.

— Домой, Игнат, — сказал я, открывая тяжелую дверь кабины. — Нас ждёт самое страшное.

— Война? — деловито уточнил он.

— Хуже. Неизвестность.

Я плюхнулся на сиденье штурмана. Аня села за рычаги, привычно проверила давление в котле.

Я чувствовал себя странно. Опустошенным, выжатым досуха, как лимон, и одновременно наполненным до краев. Как тигель после идеальной плавки — металл уже слит, жар ушел, но форма осталась, и она звенит от напряжения.

Машина вздрогнула, окуталась паром и, лязгнув гусеницами, двинулась прочь из города.

Мы ехали домой. Ждать.

Комары на Лисьем Хвосте в конце июня — это не насекомые. Это, мать их, авиация. Мессершмитты, заходящие на бреющем полете, только вместо пулеметов у них хоботки, способные пробить кирзовый сапог, если очень захочется.

Белые ночи добавляли сюрреализма. Солнце вроде бы садилось, но небо продолжало светиться тусклым серебром, отчего тайга казалась не страшной, а какой-то прозрачной и звонкой. Спать в такое время можно только от дикой усталости или с перепоя. Мы не пили, но уставали знатно.

Я сидел на крыльце конторы, лениво отмахиваясь веткой от особо наглого кровососа, когда дозорный на вышке свистнул.

— Едут! — крикнул он, перекрывая гудение гнуса. — Обоз, Андрей Петрович! Казенный!

Я поднялся, отряхивая брюки. Казенный обоз — это всегда лотерея. Либо припасы, либо проблемы. А с учетом того, что я ждал «людей» от Николая Павловича, ставка была высока.

Ворота распахнулись. В лагерь, поскрипывая осями, вкатились три телеги. Лошади были добрые, сытые — армейские, сразу видно. На козлах первой телеги сидел солдат с безучастным лицом, а рядом, держась за борт, ехал офицер.

Поручик. Молодой, лет двадцать пять, лицо обветренное. Мундир запыленный, но сидит как влитой. На боку — сабля, за поясом — пистолет.

Обоз остановился посреди плаца. Поручик спрыгнул на землю легко, по-кошачьи, оправил мундир и шагнул ко мне.

— Господин Воронов? — спросил он, не козыряя, но с легким кивком.

— Он самый. С чем пожаловали?

Поручик полез в походную сумку и достал пакет. Плотный, желтоватый конверт, запечатанный сургучом. Знакомая печать.