Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 17

— В смысле дрались? — не понял я.

— Ну, в прямом. Морды били. Еле поделили партию. Цена на пятую часть выше демидовской, а они все равно гребут. Говорят, такой чистой стали отродясь не видели.

Я усмехнулся. Двадцать процентов. Это не прибыль. Это триумф. Это признание того, что мы не просто «лесные колдуны», а новая сила. Английская сталь стоила дороже, но ее везли через три моря. Наша была здесь, под боком, и качеством не уступала.

Дверь конторы скрипнула, и на пороге появилась Анна.

Она была в мужском дорожном костюме, перепачканном дорожной пылью. Волосы выбились из-под фуражки.

Но выглядела она при этом счастливее, чем любая барышня на балу в платьях за тысячу рублей.

— Заправились, — сообщила она, стаскивая перчатки. — Воды залили, угля под самую завязку. Мы готовы.

— Ты уверена, что хочешь ехать? — спросил я, хотя знал ответ. — Дорога до Тагила не ближняя. Растрясёт все костосточки, Анют.

— Воронов, — она посмотрела на меня своим фирменным взглядом «не говори ерунды». — Я единственный человек в этой глуши, кроме тебя и Ефима, кто умеет чувствовать эту машину. Когда ты за рычагами, ты ее жалеешь. А ей нужна твердая рука.

— Женская, значит? — подмигнул я ей.

— Инженерная, — парировала она. — И потом, мне нравится, как на меня смотрят мужики в деревнях. Смесь ужаса и религиозного экстаза. «Баба на железном звере!».

Я встал и подошел к ней. Вытер пальцем копоть с её щеки.

— Ты пугаешь их не зверем, Аня. Ты пугаешь их тем, что рушишь их картину мира. Женщина должна сидеть в тереме и вышивать, а не крутить вентили и рассчитывать давление пара.

— Скучно, — фыркнула она. — Вышивать я тоже умею. Но от вышивания не получается сталь.

Мы вышли во двор.

Второй «Ерофеич» — наш «Объект № 2», более приземистый, широкий и хищный, чем его старший брат, стоял у коновязи, пуская легкий парок. Мирон Черепанов, который иногда мотался с нами в качестве бортмеханика, протирал ветошью блестящие штоки цилиндров.

— Давление в норме, Андрей Петрович! — доложил он. — Рессоры смазаны. Полетим как птица!

— Низколетящая и очень тяжелая птица, Мирон, — поправила его Анна, легко вскакивая на подножку.

Она заняла место водителя (или, правильнее сказать, механика-водителя). Я сел рядом, на место штурмана.

— Трогай, — скомандовал я.

Анна плавно открыла регулятор. Пар с шипением ударил в цилиндры. Машина вздрогнула, лязгнула гусеницами и тронулась с места. Не рывком, как у меня бывало, а мягко, постепенно набирая ход.

Мы выехали за ворота под завистливые взгляды караульных.

Дорогой это назвать было сложно — просека с уже накатанными колеями, но для гусеничного хода это был автобан. Анна вела машину мастерски. Она чувствовала каждый ухаб, сбрасывала пар перед ямами, добавляла на подъемах.

Я смотрел на неё и ловил себя на мысли, что любуюсь не пейзажем, а профилем этой женщины. Дворянка. Демидова. Аристократка, которая должна была блистать в салонах, обсуждая французские романы. А она сидит в рабочей куртке, дергает рычаги, щурясь от солнца и при этом абсолютно счастливая.

— О чем думаешь? — крикнула она, перекрывая шум двигателя.

— О том, что Демидов, наверное, икает сейчас.

— Дядя? — она рассмеялась. — Дядя сейчас считает деньги, которые мы ему сэкономили. Вексель сделал его очень сговорчивым. Он даже прислал мне письмо. Спрашивал, не нужно ли мне прислать модистку из Парижа.

— И что ты ответила?

— Что мне нужнее токарный станок с винтовой нарезкой. Из Лондона.

— Жестоко, — оценил я.

— Практично, — отрезала она, объезжая огромный пень.

Мы ехали в Тагил. В сердце металлургической империи. Там, на Выйском заводе, мастера вместе с нашим «десантом» перестраивали цеха под новую технологию.

Но меня беспокоило не производство. Производство работало. Меня беспокоила тишина.

В природе тишина бывает перед грозой. В бизнесе — перед ударом конкурентов.

Степан. Наш главный финансист сейчас сидел в Екатеринбурге, в новой конторе, которую мы сняли на Главном проспекте. Теперь это была не коморка, а солидное учреждение с вывеской «Инженерное бюро Воронова». Пять толковых клерков, которых Степан набрал из разорившихся чиновников, вели бухгалтерию, следили за поставками и, по его выражению, «держали руку на пульсе».

Степан стал другим. Теперь это был человек в дорогом сюртуке, с золотыми часами на цепочке, который входил в кабинеты купцов без стука.

«За нами сила, Андрей Петрович, — писал он мне в последнем отчете. — А силу тут уважают больше, чем титулы. Меня уже приглашали в купеческое собрание. Хотят знать, откуда у „лесного барина“ такая прыть».

Все шло слишком хорошо.

Слишком гладко.

— Приехали! — голос Анны вырвал меня из раздумий.

Мы въезжали на территорию Выйского завода. Здесь уже знали звук нашего мотора. Ворота были распахнуты настежь.

Нас встречали Ефим Черепанов и Илья Кузьмич. Старый мастер выглядел здесь как генерал на инспекции. В новом кафтане, с важным видом, он что-то втолковывал местному приказчику, тыча пальцем в дымящую трубу.

— … Тягу давай! Тягу! — донеслось до нас. — Не экономь! Не жалей уголь!

Машина остановилась. Мы спрыгнули на землю.

— Здравия желаем! — Ефим пожал мне руку. — Как добрались?

— С ветерком, — ответил я, кивнув на Анну. — Как тут у вас?

— Работаем, Андрей Петрович. Пресс гидравлический налаживаем. Лука Потапыч сначала ерепенился, мол, порвет трубы, но мы его убедили. Показали расчеты Мирона.

— А я ему просто сказал, что если порвет — я лично его в эту трубу узлом завяжу, — добавил Кузьмич, довольно поглаживая бороду. — Подействовало лучше расчетов.

Мы прошли в цех. Работа кипела. Огромный пресс, детище английской инженерной мысли, которое стояло здесь мертвым грузом несколько лет, потому что никто не знал, как к нему подступиться, теперь оживал.

Ефим Черепанов с горящими глазами ползал вокруг клапанов, давая указания рабочим.

Всё было идеально.

Вечер на Лисьем Хвосте выдался тихим, почти пасторальным, если закрыть глаза на далекий гул «Ерофеича», которого Архип гонял на холостых, проверяя новые сальники. Мы с Аней ужинали в моей комнате при конторе. На столе дымилась картошка с салом, а рядом лежала стопка чертежей нового парового молота, который Мирон Черепанов клятвенно обещал собрать за неделю, если я дам ему еще помощников и дополнительный токарный станок.

Аня сидела напротив, подперев щеку кулаком, и водила пальцем по чертежам.

— Андрей, вот здесь, — она ткнула в узел крепления бойка. — Если мы оставим старую схему, вибрация разнесет станину к чертям через месяц. Нужен демпфер. Может, наборную пружину? Как на рессорах у твоего танка?

Я улыбнулся, глядя на неё. Если это не любовь, то я не знаю, что это. Ну как можно объяснить, что дворянская дочь, племянница одного из богатейших людей империи, сидит в глухой тайге и ест картошку с ножа, рассуждая о демпферах парового молота.

— Можно пружину, — согласился я, отрезая ломоть хлеба. — Только сталь нужно брать из той, что сейчас отливаем. И закалить правильно.

Договорить я не успел.

Я услышал топот копыт. Звук выбивался из той тишины, что была сейчас на Лисьем. При чем, не какая-то там ленивая рысь обозных лошадей, а бешеный галоп, когда животное загоняют насмерть.

Аня тоже подняла голову от чертежей.

Мы переглянулись.

— Кого там черти несут на ночь глядя? — пробормотал я, вставая из-за стола.

Я подошел к окну. Сумерки уже сгустились, но света факелов у ворот хватало, чтобы разглядеть всадника. Лошадь была в мыле, бока ходили ходуном, голова опущена к самой земле. Всадник еле сполз с седла, как мешок с песком. Мундир, пропыленный до серости, эполеты, сумка через плечо.

Фельдъегерь.

У меня внутри что-то оборвалось. Фельдъегеря не возят письма от тетушки с поздравлениями. Они возят судьбы.

Игнат, дежуривший у крыльца, перехватил гонца. Я видел, как он проверяет его при свете фонаря.